Северный мир 2. Падение

Глава 20 Колдовство

Дома я сделала всё, как наказала мне бабушка, и, оставив Радамилу на попечение Цветаны, на следующий день вновь ушла к колдунье. Она уже ждала меня.

― Веретено не только для прядения нужно, ― сказала бабушка, поглаживая принесённые мной веретёнца, ― оно так кружится, что всю жизнь твою закрутить или раскрутить может.

― Что значит раскрутить? ― не поняла я.

― А ты когда по пути своему идёшь, если свернула не туда или худое тебе что прилетело, то в этот момент его убрать легче всего, и на путь свой вернуться, когда ещё недалеко от него ушла. А если уже далече ― то как его искать? ― ответила она. ― Вот и крутят веретено противосолонь, а это значит, против того, как Солнце идёт, и этим отматывают назад свою жизнь до худого момента. А оттуда по нужному пути идут.

― А так всё изменить можно? ― спросила я, думая о событиях последнего солнца, которые принесли столько бед нашим землям.

― Не всё, а только то, что себя самого касается. Есть вещи, неподвластные нам, а есть нашего разумения, ― покачала головой бабушка. ― Но если очень далеко от развилки роковой ушла, то полностью исправить не получится. Поэтому и надо постоянно со своей душой сверяться: довольна ли она, спокойна ли? Она всегда знает, той ли дорогой идёшь.

Я расстроилась, так хотелось вернуть всё назад: нашу спокойную жизнь при старом князе.

― Ты как себя ощущаешь? ― продолжала бабушка, пристально глядя на меня. ― Чувствуешь ли силы?

― Весь дом на мне, ― вздохнула я, ― к вечеру без ног падаю. Но это привычно для всех селянок.

― Ты права, все трудятся, но кто-то восстанавливается за ночь и новый день с силами начинает, а кто-то так и встаёт уставший. Если силы утекают, как из дырявого ведра, то никакой сон не поможет, ― ответила колдунья.

― Последнее время мне совсем не по себе, ― согласилась я. ― Будто и правда силы теряю.

― Наговор тёмный тебя гложет, все силушки вытягивает, от земли-матушки тебя отсоединяет. Вот и устаёшь ты пуще прежнего.

― Как наговор? ― удивилась я. ― Никому же я дурного не делала.

― Чтобы худо пожелали, и не обязательно что-то делать, ― усмехнулась бабушка, ― люди ведь по себе судят, по своим чувствам меряют. Не понравилось им что-то иль позавидовали ― могут плохого пожелать.

― У нас в селении таких нет, ― сказала я и осеклась.

― Не было, да вернулись, ― подтвердила мои догадки бабушка. ― Думаешь, с добром старейшины приехали? Нет, они злобу затаили и ждут, когда отомстить смогут. Но некоторые чувства немедленного утоления требуют, вот и наслали на тебя наговор.

― Да кто же? ― воскликнула я.

― Сама посмотри, ― ответила бабушка, ― ты должна следить за собой. В чистоте и тело, и разум держать. А как худое на себе почувствуешь ― сразу избавляться. А то какая из тебя берегиня, если ты себя защитить не можешь? ― строго добавила бабушка. ― Я всё ждала, когда ты сама заметишь, скинешь худо. А ты и не смотришь, не замечаешь. Так и до беды близко.

Я опустила голову. Совсем забыла я про силу свою, про разговоры свои с водой да землёй, про то, как вдыхать полной грудью свежий воздух, с каждым выходом выпуская из себя дурное. Как омываться в ручье бегущем, смывая всё худое. Как стоять на земле-матушке, прорастая в неё ногами, и будто по корням впитывать из неё соки живительные, силой наполняющие.

― Как мне недруга своего увидеть? ― спросила я.

― А ты сначала на себя посмотри, будто со стороны, ― ответила бабушка, ― что видишь?

Я представила себя со стороны. Да не снаружи смотрела, а будто душу свою потрогать хотела. Всю себя представила. А в районе живота и на руках темноту углядела. Её даже стряхнуть захотелось, омыться от грязи прилипнувшей.

― Вот почему мне везде паутина мерещилась, будто объят ею весь мир, ― сказала я.

― Что в себе не замечаем, то на других видим, ― ответила бабушка. ― А теперь посмотри, куда ниточка от темноты тянется?

Взглянула я на себя ещё раз. От тёмных пятен ничего не исходит. Будто прилипли они ко мне, и всё. Разозлилась я тогда на себя, на беспечность свою пеняла. Ведь я так и мужа, и Радамилу погубить могу, поделившись с ними своим худом.

«Кто меня извести задумал?» ― спросила.

Колышется темнота, молчит. Я её снять, сбросить пытаюсь, а она крепче липнет. Но увидела я тоненькую ниточку, что от неё тянется. Пошла следом. Вьётся ниточка, то исчезает, то вновь появляется. Будто скрыть её кто пытался, да от меня не скроешься.

И завела меня эта ниточка в дом знакомый, в сени приметные. Увидела я глаза женщины, что недавно меня за забором высоким искали. И развеялось сразу видение, как дверь от ветра захлопнулась.

― Поставила она непрогляд на свои действия, ― сказала бабушка, внимая тому, что я увидела, ― да только сил у неё мало, куда ей с нами тягаться.

― За что она так? ― спросила я. ― Я ей ничего плохого не делала.

― Так она тебя в смерти своего сына и мужа винит, ― ответила колдунья.

― А как худо наслала, если силой не обладает? ― не понимала я.

― Материнское сердце и без дара сильно, а уж когда злобой полно ― то нет ему преград, ― был ответ.

Я вдруг чётко ощутила всю тяжесть, что силы мои забирала, и за ней мерещилось мне лицо матери Бартана.

― Как мне снять с себя её ненависть? ― спросила я колдунью.

― Способов много, Млада, ― ответила она, ― но есть один из самых сильных, матушку Макошь призывающий, её силу проводящий через веретено еловое.

― Ель-красавица, зимой и летом зелёная, ― молвила я, крутя в руках веретёнце еловое.

― Веретено из ели худо забирает, как и ольха с осиной да бузиной, ― продолжала бабушка, ― да только ель с самой Макошью связана, недаром под ёлочкой верчи ей оставляем.

Слушая колдунью, крутила я в руках веретёнце еловое, ладное, гладкое, Демидом давно мне сделанное. С поперечными насечками, чтобы худо лучше цеплялось.

Бабушка тем временем достала капельку еловой смолы, растопила её и с маслом смешала.