Сфинкс в Эрмитаже, или Дело о музейной мыши

Глава 1. Тишина в эфире, или Кому мешал кот Базилио

Звонок раздался в тот момент, когда я наливала молоко в американо. Не в кипяток, заметьте, а именно в готовый кофе. Рука дрогнула, и белая клякса растеклась по чёрной поверхности очень неаппетитным образом. Я чертыхнулась. Утро пятницы, казалось бы, могло начаться и получше. Тем более что на дисплее высветилось «Танька-Выручайка». Танька просто так в восемь утра не звонит. У неё на это время йога в гамаках или медитация на тему «как перестать ненавидеть арендодателя».

— Да? — сказала я, глядя на испорченный кофе. Тон был, кажется, обречённый.
— Ирка, приезжай, — голос у Тани был не йоговский. Какой-то... сдавленный. Будто она стояла на гвозде и не могла с него сойти. — Тут... в общем, у нас тут... эм... чрезвычайное происшествие.

Я шумно выдохнула. ЧП в понимании Татьяны — это когда в её флористическом салоне заканчиваются пионы в феврале или когда курьер привозит не те атласные ленты. Она из тех людей, для кого «ужас-ужас» — это неровно приклеенный ценник.

— Что на этот раз? Лопнула ваза? Завяли розы? Или опять тот странный мужик пришёл фотографироваться с кактусом в зубах?
— Хуже, — отрезала она, и я услышала, как она нервно перебирает что-то в трубке. Кажется, бусины. Или рис. — Ира, у меня в холодильнике... Только не падай.
— Я сижу, — соврала я. На самом деле я стояла, но ноги сами собой согнулись, и я приземлилась на табурет.
— У меня в холодильнике труп.

Повисла пауза. Я смотрела на часы. Секундная стрелка дёргалась. 8:03. Обычное утро в спальном районе. За окном орал соседский перфоратор — похоже, сверлил прямо мои височные доли.

— Тань, — сказала я очень спокойно. — Ты уверена, что это не остатки композиции «Свидание при свечах»? Может, ты манекен для примерки букетов туда засунула? У тебя вечно творческий беспорядок.
— У манекена не бывает такого... синего лица, Ир, — её голос дал петуха. — И главное, он лежит прямо на ведре с моими любимыми голландскими хризантемами. Я их на свадьбу заказала! Они уже неликвид! И... о боже, у него на лацкане пиджака приколота записка. Как в кино.

Я не стала говорить: «Дело принимает интересный оборот». Я вообще постаралась, чтобы в голове не пролетело ни одной книжной фразы. В голове было пусто, звонко и немного тошнотворно.

— Что в записке? — спросила я, потому что надо было что-то спросить. Я не следователь. Я журналистка. Пишу про открытие коворкингов и лучшие рецепты глинтвейна. Но Танька считает, что раз я беру интервью у чиновников, значит, я могу и с мёртвыми договориться.
— Там одно слово. Корявым почерком, синей ручкой, — она судорожно вдохнула. — «Молчи».

Вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Холодок пробежал не по позвоночнику (это штамп), а конкретно по шее, заставив волоски на загривке встать дыбом. Я резко захотела не просто кофе, а коньяку.

— А ты... полицию вызвала? — спросила я очевидное, пытаясь вспомнить, что я вчера смотрела в новостной ленте про маньяков. Кажется, ничего. Кажется, там был кот в смешной шапке.
— Нет! — взвизгнула она. — Ты что! Там же написано «Молчи»! А вдруг он... ну, этот, кто его положил... вдруг он следит?! Вдруг он думает, что я — это она?

Она несла чушь, но я её понимала. Логика в такие моменты отключается напрочь. Остаётся животное желание забиться в угол и накрыться одеялом. Или позвонить подруге, которая хоть и в тапочках сейчас, но с мозгами.

— Ладно, — я поставила кружку с испорченным кофе в раковину. Звук был гулкий. — Никому не звони. Ничего не трогай. Даже хризантемы эти чёртовы. Я сейчас буду.

Я натянула джинсы, которые валялись на стуле, и старую футболку с надписью «Свободу попугаям!». Кажется, так себе наряд для осмотра места преступления. Ну и плевать. Не на красную же дорожку.

Уже в прихожей я замерла. Моя кошка, белая бестия по кличке Фемида, сидела на тумбочке для обуви и смотрела на меня немигающим взглядом. У неё был вид, будто она всё знает. Всегда так смотрит.

— Если меня посадят, — сказала я ей строго, — вискас будешь есть эконом-класса. Поняла?

Фемида зевнула, показав розовый язык. Ясно. Поддержки не дождусь.

Я хлопнула дверью и вызвала такси до Танькиного салона «Одуванчик». Через пятнадцать минут я уже стояла перед стеклянной дверью с табличкой «Закрыто на спецобслуживание». Танька сидела на стуле для гостей, белая как те самые злополучные хризантемы, и смотрела в одну точку — на дверь в подсобку, за которой гудел холодильник.

— Он ещё там? — спросила я шёпотом, хотя вокруг никого не было.
— Надеюсь, — так же шёпотом ответила она. — Хотя я не проверяла. Я боюсь, что он сбежал. Или что у него появился друг.

Я вздохнула. Похоже, мой внеплановый отпуск накрылся медным тазом.

— Ладно, — сказала я, направляясь к холодильнику. — Давай посмотрим, кто посмел испортить твои цветы.

Я открыла тяжёлую дверцу. Изнутри пахнуло холодом и влажной зеленью. И... да. Действительно. На ведре с голландскими хризантемами, в нелепой позе, лежал мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но мятом сером костюме. Лицо действительно было... синее. Не то чтобы я часто видела трупы, но спутать это с жизнью было сложно. В углу его рта застыла какая-то тёмная ниточка.

Я перевела взгляд на лацкан пиджака. Там висел белый прямоугольник, пришпиленный обычной портновской булавкой. Слово «Молчи» было выведено с сильным нажимом, рваными буквами.

Но мой взгляд зацепился не за записку.

На пальце у трупа, на правой руке, блеснул массивный золотой перстень с крупным чёрным камнем. А на самом камне была выгравирована маленькая, едва заметная фигурка. Я прищурилась, приблизив лицо почти к самой ледяной руке.

Это был кот. Кот с поднятым хвостом.

Я знала только одного человека в городе, который носил такой идиотский перстень. И по спине снова пробежал тот самый холодок.

Танька, которая тряслась за моей спиной, всхлипнула:
— Ир, я полицию вызову? Может, ну его...
— Нет, — сказала я, медленно закрывая дверцу холодильника. — Полицию вызывать пока рано. Нам нужно найти того, кто это сделал. И быстро.