Сгинувшие

1глава

Лето 1885 года вступило в свои права с тихим, но упрямым упорством, словно и не слышало о тревогах мира сего. На холмах Вилтшира оно раскинулось пышным, изумрудным ковром, вышитым золотыми нитями лютиков и крапинками овечьей шерсти. Воздух, густой и сладкий, пьянил ароматами нагретой солнцем травы, свежескошенного сена и дикого чеснока, что прятался в тенистых оврагах. Сам городок, затерянный среди этих древних холмов, будто заснул в золотистой амбре летнего полдня. Крики торговцев на рыночной площади, ленивое жужжание шмелей в гуще роз у паба «Ветреный гусь», размеренный стук копыт по булыжнику мостовой — всё было таким же, каким было всегда. Таким же, каким должно было быть. Здесь время текло подобно медленной реке, неспешно и предсказуемо.

Но даже сюда, в это сердце старой, патриархальной Англии, доносился отголосок далекого грома. Война. Это слово, шипящее и чуждое, как континентальный акцент, перешёптывалось за чашкой часа в гостиных и за кружкой эля в пабах. Война с Францией. Она была пока что газетной сводкой, тревожной новостью, приходящей с опозданием на день-два вместе с почтовым дилижансом. Она была в напряженных взглядах, которые люди бросали на восток, словно пытались разглядеть за линией холмов багровое зарево далеких битв.
Еще не слышно было гула орудий, не затемняло небо зарево пожарищ. Еще не пришли похоронки, не опустели фермы, оставшиеся без рабочих рук. Поле боя оставалось там, далеко, за проливом, картой в кабинете сквайра и тревогой в материнском сердце. Это была тревожная пауза, звенящая тишина между первым ударом грома и началом ливня.
Лето в Вилтшире было прекрасным и щедрым, но над его идиллией витала тень. Тень, которую отбрасывала чужая, невидимая отсюда война, медленно, но верно протягивающая свои длинные, холодные пальцы к зелёным полям и мирным переулкам спящего городка. Это было время надежды и страха, время безмятежности, которая вот-вот должна была смениться бурей. Последний, затаённый вдох перед вздохом скорби.

Поместье Ашбери-Холл, родовое гнездо семейства Голдвин, возвышалось на окраине владений подобно замку из старой сказки. Это была не просто усадьба, а целый мир, отгороженный от суеты чёрно-белыми воротами и милями собственных земель. Из серого камня, поросшего у основания плющом, с бесчисленными стрельчатыми окнами, отражавшими движение облаков, и остроконечными шпилями, устремлёнными в небо, Ашбери-Холл воплощал в себе немую, непререкаемую мощь и традицию. Владения его раскинулись настолько широко, что, стоя у восточного флигеля, невозможно было разглядеть западную межу. Здесь были тенистые дубовые рощи, где олени, подняв головы, замирали настороженно и грациозно; поля, отданные под паром, где ветер гонял волны по высокой траве; и акры образцовых пастбищ, где тучные овцы с фирменным знаком Голдвинов — синей меткой на боку — лениво жевали свой обед. По этим землям можно было скакать верхом целый день и не пересечь их дважды.
Но в этот летний день привычный, отлаженный ход жизни в Ашбери-Холл был едва уловимо наружен. В воздухе витало ожидание, и исходило оно не из парадных гостиных, где под портретами суровых предков восседали сами Голдвины, а из самых что ни на есть его глубин — из кухни, кладовых и прислужьих комнат.

Все готовились к возвращению Теодора.

Теодор, сын миссис Элси Пратт, главной и бессменной служанки поместья, был его плотью и кровью. Он вырос в тени этих величественных стен, бегая мальчишкой по конюшням и садам, и миссис Пратт, вдова, отдавала ему всю свою нерастраченную любовь. А потом он уехал — учиться в Лондон, на доктора. И вот теперь он возвращался. Не по прихоти праздного лета, а потому что грянула война, и его, ещё неопытного выпускника, уже зачислили в армейский медицинский корпус. Его отпускали на несколько дней домой, перед тем как отправить… туда.

И потому на огромной кухне, где медная посуда блестела как солдаты на параде, царила не суета, а сосредоточенная торжественность. Сама миссис Пратт, обычно строгая и собранная, будто забыла о двадцатилетней выдержке своего винного погреба и о том, каким именно блюдом миледи любила начинать утро. Её руки, привыкшие к безупречному порядку, чуть дрожали, когда она лишний раз поправляла скатерть в его старой комнате в служебном флигеле. Повар, обычно ворчливый тиран своих домен, самолично вынимал из печи яблочный пирог — тот самый, с корицей, что Теодор обожал в детстве. Горничные, сговариваясь украдкой, принесли из оранжереи букет полевых цветов — простых, не оранжерейных, какими он любил украшать стол матери. Даже старый садовник, кряхтя, принёс корзину самых первых, ещё розовых ягод клубники — «для молодого хозяина», хотя Теодор и не был хозяином. Но для них всех он был своим. Мальчиком, уезжавшим в большой мир, и мужчиной, возвращавшимся на порог войны. Само поместье, обычно такое невозмутимое, затаило дыхание в ожидании своего не самого знатного, но одного из самых любимых сыновей.
Столовая Ашбери-Холла была храмом порядка и спокойствия. Длинный полированный стол из красного дерева, как темная река, отражал серебро подсвечников и тусклый блеск фамильного герба на противоположной стене. Во главе этой реки, в своем массивном резном кресле, восседал Оливер Голдвин. Поза его была привычно величественна, но брови были сведены в суровую складку над колонками свежей газеты «The Times». Война. Сплошные противоречивые сводки, перемежающиеся с тревожными биржевыми сводками.

Тишину храма нарушил лёгкий, непривычно нервный стук каблуков о паркет. Голдвин отложил газету и взглянул поверх очков.

В дверь столовой вплыла миссис Пратт. Она несла поднос со свежеиспечённым хлебом. Аромат горячего дрожжевого теста, обычно сулящий уют и благополучие, сегодня казался чем-то неуместным. Руки Элси, обычно устойчивые как скала, отчётливо дрожали, заставляя тонкий фарфор подноса мелко позванивать, будто подавая тихий сигнал тревоги. Она двигалась не с своей царственной выправкой, а будто преодолевая невидимое сопротивление. За её спиной мелькали тени горничных — они накрывали на стол, но делали это с какой-то лихорадочной поспешностью, перешёптываясь и нарушая обычную церемониальную тишину.
Оливер наблюдал за этим несколько мгновений, его проницательный взгляд юриста и землевладельца сразу отметил диссонанс. Он откашлялся, сухой, лаконичный звук, заставивший Элси вздрогнуть и замерть на месте.