Сгореть на работе

Пролог

8:15
Я варю кофе.

За девять лет я научилась определять, какой сегодня будет день, по звуку шагов лифта.
Если Кирилл Андреевич выходит ровно в 8:10 - день нормальный. Будет кофе, почта, пять встреч, подписание документов, в 19:00 я уйду.
Если выходит в 8:30 - у него бессонница. Значит, ночью думал о сделке. Значит, будут правки в стратегии. Значит, в 19:00 я не уйду.
Если выходит в 7:45 - всё плохо. Значит, он уже в офисе час. Значит, он переписывался с сингапурцами. Значит, сегодня будет война, и я - её штаб.

Сегодня он вышел в 9:10.

Я не сразу поняла, что это значит. Просто увидела: рубашка без пиджака. Волосы чуть влажные. В одной руке - стакан тыквенного латте из кофейни на Пятницкой, в другой - бумажный пакет с круассаном.
Он не ест круассаны. Он ненавидит выпечку. У него режим питания, составленный нутрициологом за 400 тысяч в год. Но он ел круассан.

— Алис, — сказал он. — Закажи букет. Самый большой. И меренговый рулет.
Я кивнула.
Я не спросила: «Вы в курсе, что в 10:30 совет директоров?», «Вы в курсе, что у нас зависла поставка из Малайзии?», «Вы в курсе, что я вчера ушла в 23:00 и у меня даже не было времени вымыть голову?»
Я просто сделала.
Потому что у меня ипотека.

---

9:15
Я звоню в цветы.
Я звоню в кондитерскую.
Я разношу почту и делаю вид, что не замечаю, как он пялится в телефон и улыбается.

За девять лет я видела его улыбку четырежды:

1. Когда мы закрыли сделку с Японией.
2. Когда совет директоров единогласно проголосовал за его стратегию.
3. Когда его кот впервые за три года слез с антресоли.
4. Сегодня. В 9:13. В экран телефона.

Я не знаю, кто там.
Мне 29, у меня нет на это времени.

---

14:20
Она приходит сама.

Я узнаю́ её за три секунды до того, как она открывает рот. Потому что у неё чёлка, которую она поправляет каждые 40 секунд. Потому что серьги в виде долек лимона. Потому что она несёт термокружку и явно ждёт, что её узнают.

— Я к Кириллу, — говорит она. — Он знает.
— Вы Лиза? — спрашиваю я.
Она удивлённо моргает. Ей приятно, что я знаю её имя. Ей кажется, что это значит, что он обо мне рассказывал.

Он не рассказывал. Просто я девять лет работаю с человеком, который меняет голос, когда говорит с ней по телефону. Я не слепая.

— Проходите, — говорю я. — У него окно до 14:45.

Она проходит. У неё смешная походка — чуть вразвалочку, как будто ей тесны туфли. Хотя туфли у неё балетки, им не тесно.
Я смотрю на календарь. В 14:45 — звонок с советом директоров. Предварительное голосование по слиянию.
Я ничего не говорю. Я не его мама. Я его помощник.

---

14:50
Звонок перенесён на 16:00.
Я пишу совету директоров, что у господина директора технические неполадки.
Мне 29. Я вру людям, которые старше меня вдвое и зарабатывают в десять раз больше. Я делаю это спокойно, потому что за девять лет я научилась врать убедительнее, чем говорить правду.

Из кабинета доносится смех.
Не его обычный смех — сухой, «я оценил вашу шутку, теперь давайте по делу».
Другой.
Как будто ему правда смешно.

Я смотрю в монитор.
У меня восемь непрочитанных писем, два неотвеченных звонка из Сингапура и договор, который нужно перевести до вечера.
Я закрываю вкладку с сайтом Сбера, где висит график платежей по ипотеке.
Я работаю.

---

23:10
Я выхожу из офиса.
Кирилл Андреевич всё ещё там. Она ушла в восемь, он остался. Сидит в кабинете с кружкой остывшего чая и даже не делает вид, что работает.
Я захожу без стука.
— Кирилл Андреевич. Завтра в 9:00 встреча с юристами по сингапурскому контракту. Вам нужны правки.
— Алис, — говорит он, не поднимая глаз. — Ты когда-нибудь влюблялась?
Я молчу.
Мне 29. У меня ипотека. Я не помню, когда в последний раз была на свидании, потому что последние пять лет мои личные отношения — это доставка еды и курьер «СДЭКа», который знает меня по имени.
— Спасибо, что спросили, — говорю я. — Доброй ночи.

Я выхожу.
Лифт едет вниз.
В стеклянных дверях отражается женщина в уставшем пиджаке, с пучком, из которого выбились волосы, и с тенью под глазами цвета индиго.
Я смотрю на неё и думаю: а ведь когда-то я носила серёжки.
Правда, не лимончики.