Шаг вперед, два письма назад

Глава 11

С мамой мы никогда не знали меры в подготовке к Новому году. Наша традиция — большая живая ёлка в зале, утыканная сверкающими стеклянными шарами и гирляндами, и средняя, вся в ярком пластике, — в комнате Адель. Стол всегда ломился от еды: селёдка под шубой, холодец, который мама варила сутки, мандарины в таких количествах, что их запах въедался в кожу.

Однажды мама призналась, что в первые годы пыталась компенсировать Адель отсутствие отца — заваливала подарками, приглашала аниматоров. Но Адель отца и не помнила, чтобы по нему тосковать. Ей хватало нашего маленького, но крепкого мира.

В этом году под ёлкой лежал робот-собака — дорогая, модная игрушка.

— Подарок от папы, — объявила мама, избегая моего взгляда. Её голос звучал неестественно бодро.

Я знала, что она копила на него несколько месяцев, откладывая с каждой зарплаты.

Пока мама с Адель с восторгом наблюдали, как механический пёс выполняет команды, я тихо улизнула в свою комнату. Праздничный гул из гостиной стал приглушенным, отстраненным.

Откинувшись на кровать, я разблокировала телефон. Отправила короткие «С Новым годом!» самым важным людям. Соне, Нику, Лике, Артему. Список вырос, и от этого стало тепло внутри. Но одна привычка, черная и липкая, как старая жвачка, держалась годами.

Я нашла его профиль. Отец.

Первое видео — его поздравляет сын, маленький Кирилл, путающий слова. Потом — кадры застолья: красивая женщина (его новая жена), девочка-подросток (её дочь, моя ровесница) и он, мой отец, с сияющей, непривычно расслабленной улыбкой. У них на столе тоже ёлка, ещё больше нашей, и тоже селёдка под шубой. На аватарке — общее фото: идеальный квартет. Его новая семья.

Он всегда мечтал об идеальной дочери. Умнице, красавице, победительнице олимпиад. У меня в начальной школе не получалось. Я плохо читала, путала цифры. «Из тебя ничего не выйдет, — сказал он тогда, уходя, и эти слова врезались в память намертво. — Ты в мать, бестолковая».

С тех пор я росла, будто на спор. Каждая пятёрка в дневнике, каждый зачёт были тихим криком: «Смотри! Без тебя у нас всё получается!» Я вытянула учебу на отлично, нашла себя в танцах. Но стоило взглянуть на его приёмную дочь — успешную спортсменку и beauty-блогера — и мои достижения будто таяли, превращаясь в пыль. Она была той самой мечтой, живой и реализованной.

Рука сама потянулась к косметичке на столе. Я редко красилась, только по особым случаям. Но сейчас мне отчаянно хотелось доказать... кому? Себе? Ему, которого даже не было рядом?.. что я тоже умею. Что я тоже могу быть «красивой». Я нанесла тон с дрожащих пальцев, провела стрелку, которая получилась кривой, и смахнула её ватным диском с такой яростью, что кожа под глазом загорелась. Бессмысленно. Я уронила голову на руки, чувствуя, как по щекам катятся горячие, горькие слёзы. Я плакала не по отцу, которого не было. Я плакала по той маленькой девочке, которая до сих пор искала его одобрения в чужих глазах человека на экране.

***

Новый год в кругу семьи прошел тепло. Адель чуть не уснула до боя курантов, и я унесла её в кровать, как только часы пробили двенадцать. «Волшебство закончилось, — подумала я, выключая гирлянды на ёлке. — Пора наводить порядок».

Первые дни января мы провели в сладкой спячке. Мама навёрстывала упущенное с Адель, а я смотрела старый аниме-фильм о девочке, ищущей брата. Когда на экране робот жертвовал собой, а я рыдала в подушку, телефон вибрировал.

«Соскучился. Выйдешь погулять?» — Ник.

Сердце ёкнуло, и я, не раздумывая, ответила «да». И тут же ужаснулась: глаза опухшие, нос красный, лицо — трагедия. Раньше я бы не задумалась. Сейчас же мне вдруг страстно захотелось выглядеть перед ним если не идеально, то хотя бы не как заплаканный енот.

«Собираюсь, встретимся через час», — отправила я и бросилась к умывальнику.

Я надела уютный комплект из плотного кашемира цвета горького шоколада, короткий пуховик с меховым капюшоном и высокие угги.

Ник ждал у входа в парк, наш парк, повернувшись спиной. Темный пуховик, свитер с высоким воротником, взъерошенные на морозе светлые волосы. Он смотрел куда-то вдаль, а его позе была сосредоточенной.

— Ник!

Он обернулся, и его лицо озарила улыбка — не та, привычная, с хитринкой, а какая-то новая, беззащитная и до краёв наполненная радостью. От неё что-то оборвалось у меня внутри и полетело вверх, как конфетти.

— С Новым годом, — выдохнула я, останавливаясь перед ним.

— С Новым годом, Агата, — сказал он, и его взгляд, теплый и неотрывный, был лучшим поздравлением из всех возможных.

Я почувствовала, как жар разливается по щекам, и опустила глаза. Слова спутались в клубок. Я лишь кивнула, боясь спугнуть это хрупкое, сияющее чувство, витавшее между нами в морозном воздухе.

Мы обнялись. Кто потянулся первым — не важно. Его пуховик был холодным снаружи, но под ним чувствовалось тепло, а его руки сомкнулись на моей спине так уверенно и бережно, будто держали что-то драгоценное. Мы стояли так несколько долгих секунд, и мир вокруг — заснеженные деревья, крики детей на горке — на мгновение замер.

Мы бродили по парку, утаптывая свежий снег, делясь обрывками праздничных дней. Мой рассказ о рыдании над мультиком вызвал у него тихий смех, а не насмешку. Решив, что ранний вечер — не преграда для кофеина, вошли в знакомую кофейню.

Нам повезло занять столик у окна. Вокруг царил уютный хаос после праздников: гирлянды, еловые ветки и запах корицы. Ник принес два капучино, но сел не сразу. Его пальцы нервно перебирали что-то в кармане куртки.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала легкая неуверенность, которая была ему несвойственна.

Он положил на стол маленькую, темно-синюю коробочку. Внутри, на бархате, лежал серебряный браслет. Неброский, матовый, с едва заметным узором, напоминающим рябь на воде. Он был таким легким и изящным, что казался не украшением, а продолжением кожи. Я надела его, и холодок металла тут же сменился теплом запястья.