Шах и мат. Любовь Сатарова

ГЛАВА 1

Дверь захлопнулась за ней с приглушённым, но роковым щелчком.

Звук, короткий и бесповоротный, как щелчок предохранителя, отдался эхом в гробовой тишине кабинета. Точка. Приговор вступил в силу.

Я застыл, впитывая тишину. Ждал, пока её шаги не растворятся в безмолвии коридора, пока не стихнет сдавленный шум механизма лифта. И только тогда, через силу, будто разгибая сведённые судорогой мышцы, разжал пальцы.

На тёмной коже кресла зияли четыре безобразные вмятины — глубокие, рваные, будто следы когтей. Я смотрел на них со странным, почти клиническим любопытством, пока в ушах снова не зазвучал её голос, бивший по нервам наотмашь.

«Меня просто выворачивает от твоей показной порядочности».

Гребанные слова повисли в воздухе, отточенные и беспощадные.

Они били не в гордыню — они вонзались в самое нутро. В вечно сочащуюся рану, которая никак не заживала.

Я подошёл к панорамному окну, и мир предстал в своей равнодушной красе.

Закат догорал багровым пеплом, кляксами растёкшимся по грязно-сизому горизонту. Город внизу зажигал свои бездушные огни, мириады звёзд в бетонных стенах.

У каждого здесь своя драма, своя война, и своя тихая гибель.

«Порядочность». Какое жалкое, какое лицемерное слово. Оно ничего не значило ни в тот злополучный день, ни сейчас.

Я сомкнул веки, и из-под них проступил её образ. Стойкая. Сильная. Не с иссечённой болью, с глазами и голосом, полным жгучей ненависти.

А та. Та, что явилась ко мне тогда, одурманенная наивной, хрупкой надеждой.
С тем самым «небом в глазах», которое мне предстояло разбить в дребезги собственными руками.

Тогда это казалось единственным выходом. Багир только что узнал приговор — жестокий.

Без права на вето.

Мы сидели в этом же кабинете, в той же темноте со светом настольной лампы. Нераспечатанная бутылка коньяка стояла нетронутой — слишком яростный спор между нами завязался.

«Она не переживёт этого, Аким, — голос моего друга, моего названого брата, был тихим и страшно спокойным. Спокойствием человека, уже обречённого. — Она сильная, но её сила — в открытости. А этот мир… он её сожрёт с потрохами в первый же день, как только я закрою глаза. Ей нужна броня. Ей нужен… ты».

Я изначально отказался. Резко и грубо.

Потому что уже видел этот путь во всей его неприглядной ясности. Видел ту ловушку, в которую мы загоним её сами. И свою роль — роль палача, холодного стратега, который будет ломать её душу ради спасения её же жизни.

Но Багир был непреклонен. Он не просил — он завещал. Последним шёпотом, как искупление вины за то, что оставляет её одну, за их несбывшиеся планы с Лидией.

«Ты единственный, кому я доверю её жизнь. Не счастье — жизнь. Потому что счастье… его, возможно, и не существует в той суровой реальности, куда ей предстоит шагнуть».

И он был прав. Хотя отчасти.

План был простым и чудовищным в своей изощрённости.

Сначала — оттолкнуть. Заставить возненавидеть так сильно, чтобы презрение стало её опорой, её топливом на первое время.

А потом, спустя положенный срок, — предложить сделку.

Я согласился. Потому что был должен ему всем. И из-за неё. Потому что даже тогда, вышвыривая её за дверь той убогой квартиры и глядя вслед её шатающейся походке, потерянной фигуре в темноте, чувствовал, как внутри разрывается на части что-то впервые ожившее во мне, кричащее от бессилия и стыда.

Я соглашался не на сделку. Я подписывался под собственной, растянутой на месяцы казнью. Под медленным удушьем от вины и необходимости быть тем, кого она презирает больше всех на свете.

Сегодняшняя встреча дошла до кульминации этого маскарада. Я отыграл свою роль безупречно — непоколебимая скала, бесстрастный расчёт.

Я держался до самого конца. Сносно. И всё же... до того, пока она не спросила, глядя прямо в душу:

«Ты сейчас сказал правду? Всю?»

В этот миг вся моя хлипкая конструкция — карточный домик из контроля и цинизма — рухнула с оглушительным треском.

Сквозь руины хлынуло похороненное заживо: призрак её сломленного взгляда, привкус её губ, на которые у меня больше не было права, оглушительный рёв собственного предательства.

Я сказал правду. Всю, какую только мог выговорить. Ту, что не впишется ни в один бизнес-план, ни в какую стратегию. Ту, что свелась к жалкому, человеческому: «Я устал врать».

И это моя единственная, крошечная победа в долгой войне с самим собой. Безоговорочная капитуляция.

Внезапная вибрация мобильного разорвала тишину. На ослепительном экране — «Адель».

Я не стал поднимать, не видел смысла.

Мы всё уже обсудили. Наши переговоры были ещё более бесстрастными, чем сегодня с Василиной.

Адель — великолепный стратег. Она поняла всё с полуслова, просчитала выгоды и потери, кивнула.

Наш брак давно превратился в успешный совместный актив. Его ликвидация была лишь вопросом времени и удобного момента. Никаких слёз, никаких претензий.

Только лёгкая, едва уловимая усмешка в уголках её губ, когда я сказал, на ком женюсь.

«Интересный реванш, Аким, — подвела она итог. — Надеюсь, она разобьёт тебе сердце так же профессионально, как ты когда-то разбил её. А потом моё. Это было бы… поэтично. И справедливо».

Возможно, она права.

Я отвёл взгляд от окна, и он наткнулся на серебряную ручку, одиноко лежащую на столе.

Подарок от Багира. «Пиши свою судьбу сам», — сказал он, вручая её.

Горькая, чёрная ирония.

Я не писал свою судьбу. Я лишь ставил подписи под приговорами.
Сначала — под её. Теперь — под своим.

Год. Она думает, это срок нашей сделки.

Для меня это срок приговора.

Год, чтобы сделать её неуязвимой.
Год, чтобы передать ей всё, что знаю, вложить в неё всю свою мощь, превратить в настоящую королеву, способную править одна.