Шахмара, сын Шахмары

Глава 3. Йылан-кале

В Адану я прилетела рано утром. Пока добралась до городка Джейхан, разменяла деньги, поела в не слишком уютном местном кафе, солнце взошло высоко и палило нещадно.

– Güle güle, işinizde ve seyahatinizde iyi şanslar! [1] – доброжелательно прощаются со мной хозяин кафе и официант, на турецкий манер нараспев протягивая слова. Благодарю и приветливо машу им рукой и выхожу из здания.

До деревни Йылан-кале порядка пять километров, а там, почти совсем рядом расположена и одноименная крепость. На мне спортивные кеды, зеленая футболка и такого же цвета кепка, черные велосипедки. Благо, две бутылки с водой, купленные в кафе тоже были рядом. Все должно быть рядом. Таксист, конечно, довезет меня до деревни, но потом идти до крепости и подниматься по камням и скалам вверх мне еще добрых полчаса, а то и более. И я не знаю, когда остановлю свой путь, я не знаю, куда иду. Я просто иду. Там, возле западных ворот, есть еле заметная дверь, в ручку которой ввинчен код, если открыть эту дверь и продолжить шествие прямо еще около получаса, то попадешь в царство Шахмары. Я знаю, куда иду. Я просто иду.

...Ноги и руки дрожат. То ли так сказывается усталость, то ли от волнения. Заветная дверь передо мной.

... Я знаю, куда иду и просто иду. Но я иду и понимаю, что так не должно быть. Я уже привыкла к фокусам со своей памятью, осознаю, что дорога знакома, но... Не должно быть так! Отчего так щемит в груди от этих развалин, вида грустных людей с бледными лицами, от пустоты и тишины? Даже для горной местности природа скудна, сплошь камни и кое-какие колючие кустарники, которые ведут, судя по всему, в лес. В стороне виднеется лента реки, но дорога от деревни до воды пробуждает необъяснимый страх: шкурки змей, почти засохшие лягушки, пески, похожие на зыбучие действовали лучше всякой надписи: “Осторожно! Опасная дорога”. Даже петухи, сохранившиеся в моей памятикак бойцовые парни, ходят хмуро, опустив голову вниз, лишь изредка клюнув то зерно, то кусок стеклышка. Память подбрасывает другую картину: там шумно, весело, все приветливы. Село живет, село процветает. Те же петухи наперебой заводят громкие песни. А вот бегу я, скорее похожая на подростка, но мне уже есть семнадцать, потому что именно в этом возрасте я познакомилась с Шахмарой. А он, в воспоминаниях такой веселый, улыбчивый, негромко смеется, когда я падаю прямо в его объятья, стараясь убежать от гусака, возомнившего, что я трону его гусят и носящегося за мной с вытянутой шеей. Разница между настоящим и прошлым ошеломляет. Ненавижу такую щемящую тишину, она разрывает меня всю, а еще взгляды людей – чем я заслужила презрение, если только вступила на их землю? От тревоги и взглядов становится так дико, что сама не замечаю, как воздух разрывает мой крик:

– Шахмара, Шахмара, прости! Шахмара, приди ко мне!

Земля начинает кружиться, ногит подкашиваются, и я лечу, лечу долго и не могу приземлиться, потому что тело трясет.

- Зейнап, Зейнап, очнись, – это кто-то трясет меня. С трудом разлепляю глаза и вижу его... того, кого я когда-то предала.

– Шахмара, – шепчу одними губами и с благодарностью касаюсь губами теплого отвара из трав.

– Мы поговорим. Потом. А сейчас отдыхай. Ты устала больше, чем тебе сейчас кажется. Спи, а я приду к тебе чуть позже. Спи, Зейнап, сон в этой пещере целительный. Тебе много чего предстоит вспомнить. А я приду, приду, приду...

Последние слова убаюкивают, укачивают, мне уже совсем не страшно. Мне кажется, будто я вернулась в родной дом, в котором меня не было много-много лет. Мне легко и хорошо. Делаю еще пару глотков травяного отвара, прикрываюсь тонким пледом и закрываю глаза.

Словно по тоннелю лечу только не в светлое будущее, а чтобы попасть назад в прошлое. Понимаю и не понимаю, что это действие выпитого отвара. Скорость замедляется, и словно в кинопленке рассматриваю печальную историю деревни Йылан-кале, все глубже и глубже проникая сквозь пространство и время.

Кадр первый. Деревня. Пустынно и почти тишина. Неестественно и страшно видеть бледных людей, учитывая, что небе нещадно палит солнце. Какое-то семейство возвращается с поля. Бледный малыш лет шести разхныкался было просясь на ручки, но в ответ получил только затрещину от отца и недовольный взгляд матери. Покосившийся дом неприветливо встречает хозяев, противно скрипит дверь.

Резко темнеет, и я вижу, как то же семейство поспешно закрывает все двери. Деревню заполняет голос, гогот, хрип птиц – хищных, больших. Они рвутся во все двери, я вижу как поддается дверца курятника, и россыпь разбежавшихся по двору кур редеет на глазах. Жестокие вороны разделываются с ними на глазах у семейства, которое с ужасом смотрит из окон, но даже глава семьи не решается выйти и противостоять им.

Кадр второй. Мои глаза расширяются, так как в кадре я точно узнаю себя, другую – но себя. Деревня, вернее, ее старцы явно чем-то обеспокоены. Очевидно, они пытаются что-то объяснить односельчанам, на что получают неодобрительный гул. Некий мужчина, вероятно, мухтар – староста деревни, – пытается донести нечто важное до односельчан. Рядом с ним сижу я – юная и красивая, но мне тоже тревожно. Мухтар просит собравшихся проголосовать за один из возможных вариантов решения ситуации: угроза Черного ворона аннулируется, если правительница змей Шахмара покинет Йылан-кале навсегда либо мы должны всем миром пойти против хитрых хищников. Я знаю и понимаю язык змей, язык Шахмары. Мой лучший друг детства, а теперь уже и больше, чем друг, – это ее сын, тоже Шахмара. Я понимаю и язык Черного ворона и чувствую, что ему нельзя доверять. Пытаюсь достучаться до народа, что изгнание Шахмары – это временная передышка от Ворона, он вернется. Через год, десять лет, но вернется. А мы, люди, навсегда потеряем свою опору, мудрость и спокойствие в лице Шахмары. Даже в самых страшных ситуациях нельзя отрекаться ни от нее, ни от ее сына. Но народ не слушает и не слышит. Для них я – потенциальная невестка Шахмары, поэтому мое выступление здесь имеет корыстную основу. Я ищу глазами сына Шахмары, но его, как полузмея, не впустили на собрание. Мухтар растерянно смотрит то на меня, то на массы. Он не глупый старик, полагаю, понимает, что я права, но не может противостоять народной массе. И в этот момент я совершаю глупейшую ошибку в своей жизни: твердой походкой подхожу к трибуне и говорю отчаянно, но медленно, чтобы каждое мое слово врезалось в память каждого жителя этой деревни, чтобы каждый звук прожигал: