Шальная Крада

Глава четырнадцатая. Есть чем звякнуть, так можно и крякнуть

Вход в берлогу скрывался от чужаков и ветра за большим и острым осколком камня.

В огромном, обычно пустом зале для сборищ плотно установили столы и лавки. Они как-то быстро и весело наполнялись огромными мисками, горшками и кувшинами. Много ставили разного меда — нектарного и падевого, берендеи без него не мыслили трапезы. Падевые бульонки, огурцы в меду, расписные пряники, блины и маковое молоко к ним, и, конечно же, царь стола: медовуха в огромных глиняных кувшинах. Высились целые горы пирожков; лепешек с сыром и всякими пахучими травами; свежих, только из печи хлебов, наполняющих берлогу душистым дыханием. Откуда-то пряно потянуло ароматом жареного на вертеле мяса и горячим медовым сбитнем, согревающим в прохладные, уже осенние вечера.

Крада сглотнула резко набежавшую слюну, отвернулась от зовущего стола. Смотрела, как берендеевские девки украшают стены глиняными фонарями и гирляндами из огромных разноцветных листьев, засушенных загодя. Наверняка еще с лета собирали. Когда Крада не была вестой, и батюшка был жив, она тоже искала самые красивые и крупные листья, сушила их в стопке белья, чтобы остались ровными и гладкими, старательно хранила до Осенин.

Когда начало смеркаться, праздник уже был полностью готов. Зажглись огни в фонариках и огромные лучины на треножниках по всей берлоге, утопив ее в нежном, непривычно мерцающем свете. Берендеи сменили будничную одежду на нарядную — с густой вышивкой и яркими лентами. Берендейки нацепили бронзовые ожерелья и серебряные браслеты, парни пригладили лохматые головы пчелиным воском.

Расселились за столы, сначала чинно, а затем, когда опустевшие кувшины с медовухой наполнили уже третий раз, разговоры стали оживленнее, голоса — громче, а взгляды — горячее. Крада, от души отпробовав все, что выставили на стол берендеи, нашла глазами Волега и Лыня. Их посадили в разнобой, и девушка с удивлением увидела, что берендейки облепили и одного, и другого, то подкладывают пирожок, то подливают медовухи. Волег раскраснелся то ли от хмеля, то ли от девичьей заботы, изо всех сил сдерживал себя от непривычного оживления. Лынь, наоборот, казался очень спокойным, с удовольствием принимал знаки внимания, что-то шептал рослым берендейкам на уши, они смеялись, закрываясь нарядно расшитыми рукавами, каждой его шутке.

В глазах все задорнее плясали шальные огни, отражаясь от расписных фонариков, погрузивших зал в таинственный полусумрак.

Огоньками светилась не только берлога. Когда Крада, почувствовав приятное головокружение, вышла на свежий воздух, то увидела, какой волшебно теплой стала поляна вокруг жилица беров. Фонарики с горящей в них просмоленной паклей огромными светлячками обсыпали ближайшие деревья. Словно Хорс, скрывшись за горизонтом, разбрызгал толику себя, чтобы и в ночи напоминать: даже когда он уходит, всегда остается надежда, что тепло и солнце вернутся.

Где-то в низине плыл над рекой туман, Крада видела его клочья, поднимающиеся над почерневшей в ночи травой. Она села прямо на землю, по-детски веря, что окунется в эти мягкие хлопья. Конечно, ничего такого не случилось. Но сидеть на траве все равно было приятно, она еще хранила остатки дневного тепла.

Шумно подошел сзади дядя Бер, провел мохнатой лапищей по взъерошенной голове девушки, сел рядом. Протянул кубок со сладкой медовухой.

— Вчера знак был, — сказал, задумчиво глядя в небо. — Из Небесной Медведицы звезда выпала. Аккурат над нашей берлогой пролетела. Упала где-то там…

Он махнул в сторону леса.

— А знамение хорошее или плохое? — подобралась Крада.

В Капи к небесным явлениям относились довольно равнодушно, поверий было мало. Считалось, что вмешиваться в природные события могут только боги, и лучше усерднее задаривать их, чем тратить время на бесполезные суеверия.

— Да как-то не очень, — поежился Бер.

Странно было видеть, как он — такой лохматый и мощный — боится какой-то звезды, что уже упала.

— Кто-то из берендеев умрет, — сказал он после паузы. — Еще один гвоздик выпал из Небесной. Когда осыпятся все звезды, Небесная Медведица обрушится вниз. Все живое на земле погибнет.

Крада отпила сладкого хмеля и расслабилась.

— Какая медведица? — сразу и не поняла она.

— Да вон же, — Бер осторожно приподнял пальцем ее подбородок и указал на небо.

Там уже высыпали звезды, только при свете фонариков они не казались такими же яркими, как в чистом поле или не очень дремучем лесу. Сейчас они были очень далекими.

— Хвост вон, — провел Бер в воздухе ладонью, словно и самом деле гладил чем-то невидимый хвост. — В нем гвоздиков-то больше всего. Сейчас Небесная Медведица на месте стоит, спать-зимовать готовится, а по весне снимается и по небу ходит. Пока хорошо прибита, но со смертью каждого из берендеев небосвод становится все ненадежнее. Наши женщины теперь долго не беременеют, а когда рожают, то уже только по одному медвежонку, а не по три-четыре, как было раньше.

Он опять замолчал.

— Но почему, дядя Бер?

Его слова звучали неприятно среди таинственного и наполненного предвкушением духа праздника.

— Ходят слухи, что пропала Безымянная Мать.

— А кто это?

— Говорят, богиня…

— Я никогда не слышала, — удивилась Крада. — В Капи не возносят требы этой богине.