Шаман Вейгарда

Глава 1. Сын Севера

Торвин проснулся на рассвете. Голова гудела от тяжёлых сновидений, он прерывисто вздохнул и бросил взгляд в окно. На камне за изгородью сидел ворон. Птица расправила крылья и взлетела. Шаман проследил за её полётом. На льду горного плато он заметил трещину, вокруг которой снег потемнел и осел. Птица каркнула в вышине, видя то, о чём ещё не знал Торвин.

Солнце позолотило ледяные шапки скал; лучи его скользили по воде, сияя на морской ряби. Торвин накинул шкуру и вышел на улицу. Отсюда было видно всё селение Вейгард. Двадцать домов вытянулись дугой вдоль воды как рука, обнимающая бухту острова. У подножия скалы темнел дом Хрёрра. Череп медведя над дверью белел в сумраке, блестя окованными сталью клыками.

Шаман коснулся пальцами косяка двери. Вырезанные не нём руны запрета привычно зудели, как напоминание: не давай пустых обещаний. Торвин помнил, что говорят люди: пока он жив – в поселении не знают болезней и не слышат голосов из болот. Пока Хрёрр держит топор – враг не войдёт в ворота.

Старик знал цену этим словам. Он помнил ту зиму, пятнадцать лет назад, когда лёд рано сковал реку, и медведь унёс в лес Олафа, трёхлетнего сына конунга. Хрёрр бросился в погоню с топором, с криком и проклятиями. Но не нашёл сына.

Тогда на поиски вышел Торвин. Один, без оружия. Только с бубном и посохом из ясеня. Три дня он ходил по краю топи, читал заклинания, которые уговаривали древних духов. На четвёртый день вышел к берлоге зверя. Медведь лежал возле неё, даже не пытаясь напасть. Рядом, под сосной едва дышал Олаф. На теле кровоточили глубокие раны. Шаман поднял мальчика на руки и отнёс отцу.

Три ночи шаман готовил зелья. Ударами в бубен он гнал духов, а пением звал заблудшую душу ребёнка обратно в мир живых. И когда Олаф открыл глаза, конунг заплакал. В первый и в последний раз. С той поры Хрёрр во всём полагался на мудрость шамана. Встречал Торвина поклоном в зале совета, оставлял ему лучшее место у очага и не спорил, даже если слова Торвина шли в разрез с законами племени.

Старый шаман вернулся в дом. В очаге уютно потрескивал огонь, тени от амулетов и костяных подвесок плясали на стенах. Взгляд упал на лежанку у очага, где спал Эйвир. Сегодня сыну исполняется восемнадцать зим. День вынужденной инициации. Слишком рано…

Торвин разбудил сына, знаком пригласил за собой. Снял со стены бубен. Новый, обтянутый кожей белого оленя. Он сам сделал его ещё весной и с тех пор инструмент ждал своего часа.

Он планировал ритуал на двадцатилетие Эйвира, но видения прошедшей ночи требовали особого внимания.

Под чутким руководством отца юноша начал наносить священные руны на бубен. Шаман подал ему мешочек с амулетами и подвесками из костей ворона, чтобы сын мог своей рукой украсить ими инструмент.

В дом вошла Лирианна, жена Торвина. Она уже успела сходить на двор и покормить гусей. Тех самых шумных стражей, что при виде чужаков поднимали крик раньше собак. Её светлые волосы были собраны в пучок. Шерстяное платье украшала брошь с красным агатом, подаренная матерью на свадьбу.

– Что случилось? – Спросила Лирианна, подбрасывая дров в очаг.

– Владыка зовёт нас, – ответил Торвин. – Мы нужны ему.

Он взглянул на сына.

– Эйвир, не отвлекайся и будь аккуратнее.

Парень кивнул. Сердце билось часто от осознания той тяжести, что вдруг легла на плечи. Он старался твёрже держать кисть из беличьей шерсти. Нельзя испортить священный предмет. Шаман без бубна – лишь человек с памятью.

Эйвир помнил каждый вечер из тех, когда его отец уходил в лес один, с бубном за спиной. Домой он возвращался утром, принося таинственные предсказания. Несколько раз юноша стоял у постели больного, пока шаман готовил зелья и шептал заклинания. Дважды слышал, как духи отвечали отцу. Он умел плести защитные амулеты и останавливать кровь. И теперь его тревожил только один вопрос: а сможет ли он быть таким, как его отец? Что, если духи не услышат его?

– Торвин! – Лирианна испуганно смотрела на мужа. – Он же ещё ребёнок!

– Эйвир давно не дитя, – шаман обернулся к жене. Амулеты в его косах звякнули. Губы сжались в тонкую нить. – Он примет свою судьбу.

Лирианна глубоко вздохнула, ставя на стол кувшин молока и миску яиц.

– Ты знаешь моё мнение. Но ты всё равно сделаешь по-своему. Как всегда.

Торвин был стар. В шестьдесят зим тело напоминало изношенную лодку. Подбитые мехом сапоги скрипнули, когда он поднялся. Шерстяные штаны не скрывали лёгкой дрожи в коленях, свидетельства долгих походов по болотам.

Он забрал бубен из рук сына и повесил на стену.

– Пусть впитает дым родного очага. А пока не думай ни о чём.

Эйвир вышел из дома. Ветер встрепал его небрежно уложенные волосы. Высокий, с резкими скулами и серыми глазами, он казался немного старше своих лет.

У колодца он встретил Олафа. Светлые волосы сына конунга блестели на солнце как зрелая пшеница. Юноша пил воду из глиняного кувшина, подвешенного на крюк деревянного «журавля».

– Доброго утречка, – сказал он, и вгляделся в лицо Эйвира. – Ты сегодня мрачный. Что-то случилось?

Эйвир усмехнулся, потирая затылок, и на подбородке предательски всплыла ямочка.