Шарманщик

Глава 1: Стеклянный осколок и запах мандаринов

Декабрь в Огайо пахнет мокрым асфальтом, угольной пылью из труб и ложной надеждой. На каждом углу мигают гирлянды, из динамиков универмагов сочится сладкий, приторный яд рождественских гимнов. Они звучат как насмешка. В нашем доме от Рождества пахнет только перегаром и страхом.

Я вышел. Просто вышел из дома, когда голос отца стал слишком громким, а мамин — слишком тихим. Мороз кусал щеки, но это было лучше, чем жар его кулака. Я шел, не зная куда, по улицам, где праздник был чужим, наклеенным дешевым блеском на гниющие фасады. Мне десять. Кажется, целых десять.

И тут я услышал музыку.

Это не было похоже ни на что. Это было как будто из-под земли, сквозь асфальт и лед, прорвалось что-то тяжелое, грязное, живое. Это была не музыка. Это был правдивый крик. Он шел из темного переулка за закусочной «Далли».

Я замер. Весь этот сладкий рождественский сироп вокруг вдруг лопнул, как мыльный пузырь. Осталась только эта правда — холодная, металлическая, моя.

Из переулка вышел он.

Длинное пальто, темное, почти черное. Руки в кожаных перчатках. Лица не было видно в тени, только очертания — острые, как бритва. Он нес старый кассетный магнитофер, из которого лилась эта адская симфония. Он увидел меня. Я не побежал. Куда бежать?

— Тебе нравится? — спросил он. Голос был спокойным, беззвучным, как шелест бумаги.
Я не мог говорить. Кивнул.
— Это «Black Sabbath" — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде усмешки. — Ты что, один?
Снова кивок.
Он выключил магнитофон. Тишина после того рыка оглушила.

— Холодно, — констатировал он. — Пойдем. Там тепло.

«Там» оказалось его местом. Полуподвальное помещение, бывшая котельная. Внутри пахло машинным маслом, старой древесиной и чем-то еще… медным, резким. Как будто монеты. На столе, рядом с разобранным радиоприемником, лежали гирлянды — он, видимо, пытался их починить. И в углу стояла маленькая, кривая искусственная елка, уродливая и одинокая. На ней висела единственная игрушка — стеклянный осколок, повязанный черной лентой.

Он снял пальто. Под ним — простая темная рубашка. Он был худой, жилистый, движения точные, экономичные. Как у хищника, который не тратит силы зря.

— Меня зовут… Шарманщик, — сказал он, наливая мне какао в жестяную кружку. Газета на столе была развернута на статье о последней жертве. Заголовок кричал: «ШАРМАНЩИК СНОВА ОСТАВИЛ СВОЮ ПОДПИСЬ». Я прочитал и отодвинул взгляд. Не потому что испугался. Потому что это не имело значения. Этот человек дал мне какао. Никто не давал мне какао с тех пор, как… не помню.

— А меня Хью.
— Хью, — повторил он, как бы пробуя имя на вкус. — Ты знаешь, что сегодня Сочельник?
— Да.
— Дрянной праздник. Все притворяются счастливыми, чтобы не видеть грязи за окном. Ложь. Я ненавижу ложь.

Он включил маленький черно-белый телевизор. На экране мелькали кадры какого-то старого ужастика, «Кошмар на улице Вязов». Вместо рождественских песен мы слушали визг и скрежет.

— Это лучше, чем Санта-Клаусы, — сказал Шарманщик, и в его глазах, наконец освещенных тусклой лампой, мелькнула искра. Они были светлыми, почти прозрачными, и смотрели прямо сквозь тебя.
— Это честно. Страх — он честный.

Мы смотрели кино. Пили какао. Он спросил про школу. Я пробормотал что-то. Потом рукав моей куртки задрался, и он увидел синяк. Не тот, что от отца. Другой. От ребят из школы.

Он долго смотрел на синяк. Молча. Потом встал, подошел к полке и достал кассету. Вставил ее в магнитофон.

— Слушай, — сказал он.

Зазвучала другая музыка. Странная, гипнотическая, с мертвенным вокалом.

— Они бьют тебя, потому что ты позволяешь, — сказал он вдруг, выключая музыку. Его голос стал тихим, опасным. — Мир — это скотобойня, Хью. Есть те, кто режет, и те, кого режут. Выбирай.

— Я… я не могу.
— Можешь. Я научу.

Он не говорил об убийствах. Он говорил о балансе. О справедливости. О том, что если тебя толкают — ты должен толкнуть так, чтобы больше не подошли. Его слова обволакивали, как дым. Они были ядовитыми, но в них была та самая, отсутствующая во всем остальном мире, правда.

Когда я уходил, уже под утро, он протянул мне ту

кассету.
—Держи. Настоящее Рождество — внутри. Не снаружи.
А потом добавил, глядя на мои рваные кроссовки и потертую куртку:
— Приходи завтра. Поможешь с гирляндами. И принеси свою домашку по математике. Я вижу, ты с ней не справляешься.

Я вышел на улицу. Воздух по-прежнему пах ложным праздником. Но у меня в кармане лежала кассета, а в ушах стоял тот рык — честный, грязный, настоящий. Я вдохнул полной грудью. Впервые за долгое время я не чувствовал холода.

Я шел домой, а в голове звучал его последний вопрос, заданный беззвучно, одними глазами:
Кем ты хочешь быть, Хью? Жертвой? Или тем, кто крутит ручку шарманки?

За моей спиной, в полуподвале, одинокая уродливая елка с осколком вместо игрушки мерцала в темноте. Как стеклянный глаз циклопа, смотрящего в ночь.