Шатакараба. Школа адар Том 2, часть 1

2.6

Он стоял спиной к Додинару. Узкие плечи, светлые взъерошенные волосы — мальчик лет двенадцати, как и он сам, в блузе, какие носят ученики инженерной школы. Сердце часто застучало. Кто-то тоже попал во Дворец, как и он? Теперь они смогут вместе искать дорогу домой! Вместе не так страшно. Вместе быстрей и надёжней!

Додинар шагнул. Мальчик вдалеке пошевелился, отступил.

— Стой!

Додинар побежал, проламываясь через тонкие ветки, отмахиваясь от паутины, и вывалился на поляну. Ноги по щиколотки ушли в холодную воду. Он скакнул на кочку, не удержался и соскользнул обратно.

— Ах ты ж!

Он отступил назад, на сухое место. В одном ботинке хлюпало.

Мальчик по-прежнему стоял, уставившись в противоположную сторону. Не заметил? Хотя как можно было не заметить?

— Эй! — повторил Додинар громче. — Слышишь? — и подавился словами.

Ком застрял в горле. Поблизости с мальчиком виднелся ещё один, точно такой же. У него недоставало головы. Шея вытягивалась, как в кривом отражении, и обрывалась пустотой. Сквозь неё просвечивали ветки куста, подрагивали густо-зелёные сосновые лапы.

Сердце забилось оглушительно громко. По спине пробежал холод. В носу свербило.

— Что это, — Додинар отшатнулся и замер, не сделав и двух шагов.

Почти под ногами, на уровне коленей, в воздухе зависла рука, точь-в-точь, как его собственная: с грязью на манжете блузки, с оторванной заусенкой на большом пальце. Он отдёрнул руку, прижал к груди — мираж с запозданием исчез.

— Как это, — голос прозвучал придушенно жалко.

Всё вокруг дробилось и плыло. Деревья, кусты, серое небо накладывались друг на друга, смешиваясь, как рисунки на листках папиросной бумаги. И во многих отражениях — теперь Додинар видел это отчётливо — просвечивало его лицо. Его спина. Его руки, его бока, разбитые на части, прерывистые, двоящиеся. Голова закружилась, в глазах потемнело, как будто он сам разваливался.

Подул ветер. Стволы сосен заскрипели, застонали. Откуда-то сверху сорвался длинный отмерший сук, полетел, вращаясь и ударяясь о ветки, и угодил в своё отражение. Одна половина рассыпалась трухой. Другая отлетела и упала под ноги, плеснув затхлой водой.

Додинар обмер. Только теперь он заметил, как стало тихо. Не перепархивали по веткам пичуги, не шуршали мыши в палой листве. И даже чёрная птица, сопровождавшая его криками от самой просеки, куда-то подевалась. Все избегали этого места, а его угораздило влезть.

Его трясло. Мысли мерцали, как отражения, растянутые в воздухе. Вот он поднимает руку — и боль обжигает ладонь, пальцы падают вниз. Вот он делает шаг — и невидимое стекло врезается в ступню, располовинивает ногу.

Нет. Нет!

Додинар зажмурился, зажав рот ладонью, но стоять с закрытыми глазами было ещё страшней. Что, если пока он не видит, отражения нарастают вокруг, оплетают, преграждают путь. И в каждом — его лицо. Нет! Пусть они не смотрят! Пусть…

Может, они уже совсем рядом, а он не видит, не чувствует. Додинар оглушительно чихнул, так, что заложило уши. Лба коснулось холодное и твёрдое. Он скосил глаза — ничего. Почудилось. Просто почудилось. Колени дрожали.

Если он двинется — умрёт. Если будет стоять — тоже умрёт.

Сук под ногами. Вот оно! Медленно и осторожно Додинар присел, зашарил в холодной воде, каждое мгновение ожидая боли. Обошлось. Пальцы сжались на гладкой деревяшке, достаточно длинной, чтобы махать — почти с локоть.

Додинар выпрямился и перевёл дух. Робко, на пробу, ткнул суком в сторону, откуда пришёл. Сук остался цел. Он поводил рукой вправо-влево, внимательно вгляделся под ноги, ища отражения, и сделал первый шаг. Жив. И тут же замер, не дыша, так и не перенеся вес на ногу. Почти вплотную на высоте локтя блеснуло крохотное отражение — ветка с одиноким жёлтым листком, висящая прямо в воздухе. Ветка, которой тут не могло быть. Додинар плавно выдохнул, пошарил палкой вокруг и медленно обошёл опасность.

Спокойно. Если он будет спокоен и внимателен, то может быть…

Сук закончился спустя три десятка шагов. Рассыпался трухой, коснувшись невидимой грани. Додинар невольно отшатнулся и лишь тогда разглядел в колеблющемся мираже своё лицо, жалкое и бледное: фиолетово-красный синяк на полщеки, взмокший лоб и прокушенная до крови губа. Лёгкое дуновение ветра — и мираж дрогнул, закачался надуваясь. Показал Додинару кривое ухо с завитком волос над ним, длинную змеиную шею, плечо — а потом странным образом серое небо и качающиеся сосновые ветки. Как будто сам Додинар вовсе перестал существовать.

Так и случится, если он останется на месте и продолжит пялиться в отражения! Додинар медленно, через силу, отвёл глаза — и заметил, что стоит рядом с кустом малины или чего-то похожего. Лучше наломать сразу несколько веток про запас.

Куст ломаться не захотел. Тонкие длинные ветки только казались хрупкими, а на деле гнулись и выскальзывали из пальцев, царапая ладони острыми красноватыми колючками. Если согнуть совсем сильно, кожура лопалась, обнажая прочную зеленовато-белую сердцевину. Додинар с трудом открутил один прут, потом ещё один, с тонким висящим лоскутом коры, и двинулся дальше. Исколотые ладони горели, всхлипы рвались из груди.

Осколки отражений мелькали то тут, то там, пугая, издеваясь обезображенными лицами. От последнего прутика осталась половина, когда Додинар заметил, что уже несколько шагов не видит ни одного блика. Он наконец дал волю страху — и бросился бежать. Ему казалось, стоит остановиться, как рядом в воздухе снова появится его лицо. Хуже — они опять окружат со всех сторон, и тогда, тогда…

Додинар не видел и не слышал ничего вокруг. Он сам не заметил, как промчался между страж-птичками, проломился сквозь густой подлесок и вывалился на дорогу. Там он запнулся и полетел носом вниз. Сил встать не было. Он лежал в грязи и рыдал по сломанной надежде когда-нибудь вернуться домой, по всей своей дурацкой разбитой на осколки жизни.

Наконец, слёзы иссякли. Додинар ещё некоторое время лежал, хрипло дыша и вздрагивая всем телом, а потом поднялся с земли. Движение отдалось болью в отбитых рёбрах. Мышцы ныли, расцарапанные ладони тянуло и кололо. Он присмотрелся к руке и вытащил длинную занозу, воткнувшуюся между большим и указательным пальцем. Надо бы обработать рану, пока не загноилось. Но где и чем? От несправедливости снова защемило в груди, глаза набухли слезами.