Шатакараба. Школа адар Том 2, часть 1

Глава 4. Сирота

Додинар добрался до Лангвара спустя несколько дней скитаний совершенно больным. Потом он с трудом мог вспомнить, как именно шёл.

В первый день пришлось огибать странное пятно, вылезшее на дорогу. Должно быть, как раз о нём говорили обозники из Танги. Невидимое, оно ощущалось иначе: кожей, всем телом, и чем-то ещё, чему трудно было найти подходящее слово. Пятно дышало жаром. Додинар сначала даже обрадовался: уж слишком сильно продрог в одной блузе на холодном ветру. Ему показалось: он вошёл в солнечный тёплый день. Но уже спустя мгновение в носу опять засвербило, как тогда, в лесу — и сразу в лицо дохнуло, как из печи. Додинар ойкнул, отскочил — и остановился на самой границе пятна. Теперь он заметил растрескавшуюся землю в колеях и дымок, тянущийся от пожелтелых стеблей на обочине. Пучок сухой травы вспыхнул коротким ярким пламенем. Листья куста сворачивались и темнели прямо на глазах.

Додинар с запасом обошёл пятно, жалея только об одном: почему он сдался? Почему не попробовал снова вернуть свой сюртук? Даже в тонкой одёжке было бы куда теплей.

Обоз он так и не повстречал. Должно быть, тот загрузился и уехал раньше, чем Додинар вышел из леса. А он так надеялся, что сумеет напроситься и проехать хотя бы часть дороги. Вместо этого пришлось идти пешком.

И он шёл. По пути жевал колоски, сорванные у обочины — хрусткие, твёрдые, как камешки, и такие же безвкусные. Сытости от них не прибавлялось, так же как от кисло-горькой придорожной рябины. Ноги болели. Додинар чудовищно устал, но боялся остановиться: даже на ходу его до костей пробирал холод. Что будет, если он решится сесть или лечь? Замёрзнет до смерти?

К рассвету он вымотался так, что еле держался. Он запнулся обо что-то и упал, и долго лежал, не в силах пошевелиться. Ноги занемели и не слушались. Ледяной холод от земли ввинчивался под рёбра, мешал дышать, крепко сжимая бока. Додинар больше не встанет. Так и будет лежать, пока не замёрзнет насовсем, и тогда прилетят вороны, чтобы… Нет! Не затем он решил искать школу магов, чтобы остаться здесь, посреди дороги!

Додинар поднялся на четвереньки, медленно встал, помогая себе руками, и снова поковылял к солнцу, восходящему из-за гор.

Когда совсем рассвело, он уснул в стогу, найденном у дороги. Внутри оказалось колко, сухо и удивительно тепло, так что проснулся он только к вечеру, от сильного кашля. Всё тело ломило, глаза слезились. Дома его непременно уложили бы в постель и вызвали доктора. Додинар лежал бы под стёганым одеялом, пил молоко с мёдом, пилюли и порошки, а потом, удобно устроившись на подушках, читал бы книгу о герое, который вопреки трудностям упорно идёт к своей цели. Как он раньше восхищался ими! Теперь таким героем оказался он сам, и это ощущалось вовсе не так, как на страницах книги.

Следующую остановку он сделал уже в сумерках, когда набрёл на часовню, древнюю, архаичной формы. Раньше в таких странники ночевали или пережидали опасность под защитой амулетов. У фундамента бил источник, а на скамье нашёлся кусок зачерствелой лепёшки. Додинару бы радоваться, но на это уже не осталось сил. Голова была горячей и тяжёлой, в груди булькало и хрипело.

Ещё один день прошёл как в тумане. В дороге Додинар несколько раз падал и вставал. Вроде бы даже отдыхал в часовне, но эти воспоминания терялись, плыли, смешивались со снами и бредом. Перед закатом он встретил маму. Она укоризненно качала головой: «Ох ты ж горюшко моё, как учиться-то теперь будешь?» «Я буду, буду, мам!» — Додинар потянулся навстречу, но она отступила. «Я адаром стану, как ты хотела, — он понурился, но потом широко улыбнулся, — разве ты не рада?» Мама снова качала головой и пятилась, не давая к себе прикоснуться. «Не так надо было. Не здесь. По-другому. Ох, ты горюшко», — читалось на её лице.

Следующим, что он запомнил чётко, стали стены Лангвара из грубого камня с деревянными, окованными железом, воротами и двое стражников, один из них в синем. Маг, значит. Дошёл! Добрался! Додинар хотел подойти к нему, узнать про школу, попросить помощи — не откажет же тот ребёнку — но мысли ворочались так тяжело, что он никак не мог подобрать слов.

— Пожалуйста, пожалуйста, — бормотал он, а стражи как не слышали.

Подозрительно косились, обсуждая, заразный он или нет, впускать или оставить за воротами, спорили так, будто его вовсе не было рядом. Будто его жизнь — жизнь человека! — ничего не значила.

Чем закончился спор, Додинар так и не узнал. В глазах потемнело, и он упал, а очнулся уже в доме трудолюбия.

На самом деле здесь оказалось не так уж и плохо, особенно если сравнивать с диким шахтёрским Танги или голодной дорогой до Лангвара. Еда простая и не слишком сытная, но зато трижды в день. Собственная кровать под крышей, обучение архаичным ремёслам, всем тем, которыми в современном мире заняты маготехнические механизмы или редкие чудаки ради собственного интереса. Если привыкнуть и приспособиться, вполне терпимо. А ещё…

Нет, к хтонам приспособление! Здесь всё было ужасным. Безвкусный ячмень во всех хтоновых видах: ячменная каша, ячменная похлёбка, иногда с серой разваренной капустой и редкими морковными кружочками, даже лепёшки — и те ячменные. Зверский холод из окон без единого стекла, с одними щелястыми ставнями — и это зимой! От сквозняков и мороза не спасала ни идущая вдоль стены тёплая кирпичная труба, ни шерстяные одеяла. Добивали чернорабочий труд с утра до темноты и равнодушные то ли воспитатели, то ли надсмотрщики, которых тут называли старухами, не глядя на возраст. Каждая из них обладала одинаково зачёсанными в тугой пучок волосами, стеклянными рыбьими гляделками и искривлённым в недовольной гримасе ртом.

Но хуже всего были другие дети.

Пока Додинар болел, никто из них к нему не приближался. Он думал, не хотели беспокоить, ведь больным нужен покой. Хотя нет, ни о чём он не думал. Просто лежал в тёмной жаркой каморке и то падал в беспамятство, то неохотно выныривал наружу. Временами за дверью слышались ребячьи голоса, но Додинар никого не видел, кроме кругленькой няни-старушки, которая поила его горьким травяным отваром и выносила ночной горшок, спрятанный под кроватью.