Щучий обручник

Глава 6. Прощайте, славные часы!

В Кошкине 29 мая, четверг

Рук мозолить Адриан Азарис не любил.

Куда больше ему нравилось таскать серебряные луны из ларца, наследства от родителей, покинувших земную жизнь шесть лет назад. Отец когда-то возил в Кошкин разноцветные южные пряности, только сын в его торговлю вникнуть не стремился, а управляющий после трагедии распродал весь товар, отдал наследнику ларец с монетами, ключи от терема и отбыл к новому наемщику в столицу. Тринадцатилетний Адриан, еще горевавший о батюшке с матушкой, пожал тогда плечами — денег показалось предостаточно, чтобы содержать и крепкий дом, и свою бабку-богомольницу. Хватило даже оставить кухарку, так что отрок повел очень легкую жизнь без забот о грошах.

Хватало их и по сей день — только недавно, когда Адриан утащил золотую луну на «базарные пустяки», под желтыми и белыми монетами впервые проглянуло дно. Это ему не понравилось, и он быстрою рукой распределил кружочки так, чтобы они закрыли появившийся зазор. Прореха исчезла, но молодец подозревал — монет от этой махинации не стало больше.

В день абсурдного дружкова сватовства Адриан и думать позабыл о деньгах — это дело было ему непривычное — и только утром четверга он долго пролежал в постели, закинув за голову руки. Поразмыслить о насущном ему все-таки пришлось.

Как ни подступай, а все выходило, что надо начинать вертеться, как вертелись отец, дед и бессчетные прадеды. Долго он кривил от оборотистости нос, находя себя чуть не барином, рожденным «философствовать», то есть жить праздно, широко, лишь иногда, в соловьиную ночь или зимнюю вьюгу, подпирая ладонью лицо и говоря себе: «Что оно такое — жизнь? Зачем я?». Ответ не приходил, и оттого ритуал дозволял повторять себя снова и снова.

Замена этого высокого вопроса на «Где же денег раздобыть?» выворачивала адрианово нутро изнанкой и сбрасывала в дольние миры.

Он повернул голову на подушке, оглядывая комнату. Нищета ему, пожалуй, не грозит — в доме довольно предметов, приобретенных еще батюшкой, за которые и нынче еще можно выручить изрядно. Адриан поморщился — распродаже семейных вещей вдруг воспротивилась совесть.

«Не сам собирал», — напомнила она тонюсенько, будто снаружи, из-за на ладонь приотворенного окна. Жаркое майское утро тянуло оттуда сиренью.

Адриан зашвырнул в неслышный голос попавшимся под руку полотенцем. Оно не долетело и упало под стеной. Совесть попробовала что-то еще пискнуть, но молодец смекнул перевернуться на живот — окно покинуло обзор, а одно ухо легло на подушку, снижая чуткость к праведному гласу. Под этой защитой он свесил голую руку с кровати и стал бродить печально пальцем по щербинам на полу, перебирая в уме, с чем ему менее всего болезненно расстаться.

Его комната на втором этаже имела признаки почти девичьей спальни — большое валицианское зеркало, длинный комод и шифоньер, трехрамная ширма восточного шелка и даже баночка жемчужной пудры для волос (в оправдание сказать — взятая по движению души к дворянской моде, но так ни разу и не вскрытая). За ширмой крылся умывальный угол с тазом, но едва ли продажа этих туалетных предметов могла всерьез поправить его денежные трудности. Письменный стол придавал горнице солидности, но солнечная пыль на его глади выдавала степень деловитости жильца. Стул был придвинут к кровати и завален вчерашним ношеным платьем. Поверх тряпья лежали круглые часы с серебряною крышкой.

Потянувшись, Адриан забрал их в руку. Вообще-то, они тоже были заработаны не им, но батюшка передал их сыну еще при жизни. Выходило, что молодец владел ими как будто справедливее, чем обломившимся наследством — прочим-то доходом опытный купец планировал распоряжаться более разумно, не забери его последний мор. Ко всему, осенью на эти заморские часы уже зарился один ушлый серебрянщик — давно смекнул, что рано или поздно, а настанет время молодцу бездельному считать деньгу.

— Что ж, родимые, — сказал Адриан, раскрывши и снова захлопнув часы. — Прощайте, не рыдайте обо мне. И я не буду.

Рыдать он в самом деле разучился, как только кончились потоки детских слез о выпавшем сиротстве — в остальном давно не находилось повода корить свою судьбу. Адриан живо поднялся с кровати и натужно раскинул в стороны длинные руки, как человек, полный юности, сил и радости от найденных решений.

«Бабка бы только не прознала», — подумал он, склонясь над медным тазом, и плеснул на макушку бодрящий поток.

На счастье, Анисия Патрокловна ушла к ранней обедне в монастырь, и Адриан ее не встретил. Омлет он откушал в приятном одиночестве, сказал даже благодарность кухарке и, поигрывая цепочкой часов напоследок, спустился с широкого крыльца.

Опять пришлось брать лодку — Горюшка еще не вернула мосты. Иметь дом сразу на базарном берегу было бы куда удобнее, но пострадал бы престиж, так что родитель Адриана в свои тучные годы отстроился близ древнего монастыря, на Вознесенской, как большинство дворян и купцов не ниже второй гильдии. Дом Мирона Галита стоял тут же, в соседнем квартале, но мимо приятелева терема путь к лодкам не лежал. Сегодня это было очень кстати.

На Торговой стороне помещался, конечно, не только базар, но все крутилось и дышало покупательской заботой. От площади бежали улицы с деревянным настилом по краю и десятками лавок, где первый этаж занимали магазины, а выше проживали хозяева с домашними котами, вольными мышами и полками пауков. Вывески по большей части были малеваны и кованы без надписей — грамоту знали не все.

Зато смотреть на крашеные леденцы размером с настоящих петухов, на бронзовые великанские ботинки и перекрещенные ложки у корчмы было отдельной формой наслаждения — вот он каков, наш славный Кошкин, захолустным городишкам не чета! Тыквенных размахов крендель над одной из лавок даже имел «кунжутную посыпку» из накрошенных камней, обещая покупателю подспудно: съешь одного меня — и будешь сыт до вечера!

Адриан сегодня был кремень и деревянным кренделем не соблазнился.

Лавка серебрянщика стояла на самой длинной и кривой Старокузнечной улице. Держал ее старинный батюшкин знакомец — все заметные дельцы были друг другу или кумовья, или приятели, или непримиримые враги. Быть незнакомым с кем-то оказалось трудно даже Адриану, хотя он числился только наследником, и сам торговли бегал, как чумы. До нынешнего, впрочем, утра.