Щучий обручник

Глава 7. На мостках

В Кошкине 31 мая, суббота

Щука навещала своего обручника шестую ночь подряд.

Пряник, что не приняла Варвара, Мирон в тот же день бросил мальчишкам на улице, но сахарный глаз не сдавался: во сне он то подмигивал игриво, то смаргивал речную мутную слезу. Иногда ресницы вокруг него казались молодцу точь-в-точь варварины, с дерзкою рыжинкой — тогда он просыпался и комкал одеяло так свирепо, словно оно покушалось его задушить. Против щуки это помогало мало, и со следующей дремотой глаз или мясистый рыбий рот являлись ему вновь во всей своей природной величавости.

Днем пытался отвлечься делами, но спутницей Мирона стала неотвязная зевота и рассеянный настрой.

Он по три раза пробегал глазами грамоты, с трудом постигая прочтенное, кривился при мысли о гильдейских встречах и кое-как мог быть полезен лишь в заботах, что требовали больше двигаться, чем думать — таких, как ежедневные ревизии немалого числа подвластных Галитам доходных предприятий.

Собственно, это пока и было основной работой младшего из братьев в их тандеме. Теперь он несколько не лихо, но привычно трижды на седмице обошел льняную фабрику, свечной заводик, стройку новых бань и дюжину торговых точек. В субботу, наконец, почти оживший, завернул взять выручку у портомойни на пологом вознесенском берегу.

Здесь Мирон и попался — не следовало близко подходить к реке.

Восемь прачек, от худеньких девчонок до теряющих зубы старух, торчали по колено в воде, подоткнувши подолы за пояс. Кругом стоял гомон, сменяемый усердным плеском, шла пузырями пена и разноцветно мельтешили тряпки. Барскую одежду на речную портомойню не несли — подобную чистили маги — зато юбки, рубахи, штаны и кафтаны различного кроя стекались ручьями. Часть их уже купалась в быстрой Дивине, часть еще горой лежала на мостках, ожидая ловких, наморщенных от вечной влаги пальцев. Там же из корзин торчали тщательно отжатые жгуты — их еще волочь тропинкой и развешивать на огороженном углу двора при доме Галитов (что у реки оставишь — утром не ищи). Белобрысый парень в застиранной синей рубахе лежал между этих корзин, как в цветущем саду, заложивши за голову руки. Лицо от солнца покрывал картуз — ни прибаутки, ни перебранки прачек не мешали сладкой предзакатной дреме.

— Что, Власий, тяжела работенка? — крикнул ему Мирон, заходя на мостки и стараясь не цеплять очами реку.

Парень сейчас же сел прямо, уронил на колени картуз и туповато поморгал на Мирона. Узнав, со всей доступной прытью подскочил на нетвердые ноги. Руки стали щупать веревку на поясе — кошель висел, где ему положено, и парень несколько поуспокоился.

— Младший хозяин! — полетело над прачками.

Плеск поначалу сделался бойчее, но почти сразу же умолк. Трудницы поотжимали тряпки и выпрямились в предвкушении веселой передышки.

— Не гневись на него, Мирон Платонович! — вступилась насмешливо самая сдобная прачка Мартина, расправляя с натугою плечи. — Нам тут в реке ничего, а ему деньгу считать — вот и сморился!

— Три раза перечел, сама видала, — подхватила совсем девчонка с косой, подколотой к затылку под платочком. — Уж как пропотел!

Власий был приставлен к прачкам для присмотра. Считалось, что по должности он крепко держит их в узде, на самом деле — только собирал гроши за стирку, а власти над сорочьей беспокойной стаей не имел. Теперь он сонно и обиженно качался на мостках, не глядя на своих горластых подопечных.

— И перечел! — одернул он линялую рубаху. — А то корзины до верху, а отвернешься — хозяйский кошель отчего-то худеет!

— Отчего кошель худеет — это ты у бутыли спроси, которая тебя в теньке полупустая дожидается, — кивнула третья рябая прачка на прибрежные кусты.

Мирон охотно развернулся на мостках — спиной к реке он чувствовал себя спокойнее. Под ивой у кромки воды обустроен был лагерь надзорщика — с ветки свис жилет, траву застилала клетчатая ветошь с луковыми корками, а из корней поглубже — точно, выглядывало глиняное горлышко.

— Это на кровные! — возмутился Власий. — Прохладился малость, нынче же не пост!

Если судить по ароматам его речи, прохладился он не так чтоб «малость».

Эта расхожая слабость его донимала давно. Стоило бы в шею гнать, но медлили за прочие заслуги. Власий почитался честным — во всяком случае, заметных сумм в дневном доходе никогда не пропадало. О деле он тоже по-своему радел — исхитрялся отмечать угольком какие-то особые заказы на дощечке и потом долго тыкал ей в Мирона: «Глядите, утром от трактирщика Парата скатертей понатащили! Пятна у них маг снимает, но только наши прачки могут полоскать в подсисненной воде с лавандою! Я обещался, так что две серебрушки сверх накинули.» Словом, Власий всячески изображал свою незаменимость — и, надо признать, справедливо. Старший Галит как-то на седмицу отстранил его за разошедшееся пьянство и стал сажать других, постойче — только одни пытались бабье царство приструнить и вносили в отточенное дело бессмысленный разлад, другие сами бежали от говоруний, плюясь и ругаясь. Власию же ехидные трудницы перемывали кости как могли, но давно прикипели к нему за незлобие и ценную меланхоличность — даже в эдакой оранжерее рук он никогда не распускал. Прачкам постарше он давно казался сыном, а юным — шел за брата, малость тугоумного. Ломать этот размеренный уклад не было никакого резона, однако, для виду Мирон свел белесые брови.

— Зарекался же, Власий! — напомнил он. — До вечера держаться обещал.

Парень, сопя, отвязывал кошель от пояса.

— До вечера! Жар какой нынче! В горле как песком прошлись, не продохнуть…

— Чего ж не сказал, радость ты наша? — возгласила Мартина, отирая полным локтем налипшие на лоб черные волосы. — Мы бы живо и тебя прополоскали — Дивина-матушка просторная!

— А как потом сушить? — откликнулась ей длинноногая Беата, легко взлетая на мостки со скрученной сорочкою в руках. — Эдакое платье на двор не уволочешь, через веревки не закинешь!

Она с живою силой шлепнула мокрую ношу в одну из корзин — самую полную — и подхватила расторопно, поставив на высокое бедро. Товарки согласились с ней задорным хохотом — должно быть, вид у Власия был по обычаю пристыженным и жалким. Только Мирон в этом убедиться не мог — так и стоял спиной, как будто вглядываясь в обжитой надзорщиком бивак под ивой, на деле — прячась от реки.