Щучий обручник

Глава 14. Хвоя и хвороба

В Кошкине, 18 июня, среда

Договор покраски ста аршин первейшего сукна у Кириноса Мирон перечитывал уже в третий раз и находил в нем все больше приятности.

Идея (его, а не брата!) со всякой стороны смотрелась хорошо: обеспечила надежность крупному имперскому заказу, примирила с ослабевшим, но еще нужным дельцом — и подбросила повод для встречи с Варварой.

«Сегодня точно подлажусь к обеду, — повторил себе он. — Не сбежит же она из-за стола? Приглядеться бы, каким чутьем она про мою новую невесту знает.»

— Что-нибудь не так составлено, Мирон Платонович? — спросил чернобородый приказчик фабрики Галитов из-за своей конторки. — Десять минут уже читаешь.

— Все хорошо, Парамон Димитрович, — поднял голову Мирон. — Ты мастер к нашей выгоде грамоты строчить. Нынче же у Кириноса подпись возьму, ему не до споров.

Молодой купец сложил бумагу и бережливо опустил за пазуху кафтана. Договор был и в самом деле выстроен так, чтобы исполнителя-красильщика по рукам и ногам сроками и штрафами связать. Удостоенный хозяйской похвалы сорокалетний приказчик огладил бороду широкой ладонью.

— К нему спешишь, батюшка?

Выглядеть чрезмерно торопливым Мирон тоже не желал — вот еще, станет он к Кириносам голодной дворнягою бегать!

— Сегодня зайти намечал, — сказал он.

Парамон Димитрович зачем-то вышел от конторки и стал в полушаге.

— Не знаю как и подступиться, Мирон Платонович, — заговорил он в половину голоса, оглядываясь на открытые двери ткацкого цеха. — Дело к тебе есть. Деликатное.

Мирон повернул к нему лицо с непониманием. Парамон был несколько выше, пришлось немного приподнять и голову.

— Что еще за секреты?

— Девицы одной касаемо, — почти пробормотал приказчик, обдавая молодца запахом соленых огурцов, по-видимому, от второго завтрака.

«То-то мне девиц не доставало! — внутренне поморщился Мирон. — Одних невест развелось — ступить некуда.»

— Какая такая девица? — спросил как сумел равнодушно.

Парамон повел руками и вздохнул.

— Кабы знать — какая. Затем и ты нужен — опознать ее требуется.

Час от часу не легче!

— Она что — того?..

— Нее, — успокоил огуречным духом Парамон. — Жива покамест, только в забытьи, себя не помнит. Бормочет иногда. Имечко твое я разобрал. Сперва решил — послышалось, но нынче утром точно повторяла — «Мирон» да «Мирон». Я и подумал — вдруг она тебя, батюшка, кличет? Если эта пигалица тебе известна, то хотя бы ее родичей отыщем.

— Да откуда она у тебя? — отклонился Мирон от кислого запаха.

Парамон, однако, придвинулся снова, точно смущался собственным мягкосердечием и не хотел, чтобы его расслышали работники из-за станков.

— Подобрали на улице хворую, — признался он. — Лежит у меня какой день. Куда пристроить — не ведаю. В богадельню жалко отдавать, уж какой там пригляд за такими! У меня жена и брат за нею ходят.

Мирон и не подозревал за Парамоном эдакой заботы. Фабричную братию приказчик строил — уши загибались! При недостаче мог и собственной рукой за ворот оттаскать. Молодой хозяин посмотрел на часы за конторкой. Не так давно они прошли одиннадцать — если не тянуть, то еще можно завернуть домой к Парамону. Кажется, тот жил близ главного базара где-то на Торговой стороне.

— Веди, Парамон Димитрович. Погляжу, так и быть, твою хворую.

***

«Хворая» томилась в горнице с новыми полами, частью еще не закрытыми — свежие доски лежали в углу, наполняя полупустую комнату сладким сосновым удушьем. Последний год приказчик удачливых Галитов надстраивал крыло и собственному дому, так что оно дожидалось отделки — в помещении, где оказался Мирон, еще не окрасили стен, а окна были задернуты тряпьем на потертой веревке между гвоздями. Тонкий луч не доходил до узенькой единственной кровати и падал на стоящий при ней табурет, выхватывая плошку. Непуганая муха бродила ее по шершавой глиняной кайме и угощалась остатками жидкой овсянки. Девицу было вовсе не видать во тьме под серыми льняными простынями.

— Свету боится, — оправдательно вздохнул Парамон по другую сторону кровати и, обернувшись, слегка отодвинул край временной шторы.

Мирон шел сюда со смешением чувств: неужто кто-то из его знакомиц мог свалиться под неведомой болезнью? Как ни крутил, он не сумел вообразить среди них такую, что на одре болезни первым вспомнила бы именно его, а не родную матушку. Илария здорова, слава Богу, утром виделись. Другие пришедшие в голову девицы, о ком дрогнуло бы сердце, были знакомы и Парамону, так что звать младшего хозяина тому бы не пришлось. Поднимаясь на крыльцо, Мирон совсем успокоил себя, что лишь исполнит просьбу «глянуть» и уйдет — эта хворая никак не может оказаться ему близкой.

Однако теперь, пока приказчик впускал солнце на ее лицо, молодец нашел в себе изрядное волнение.

Девица не спала. С тихим шорохом волос по подушке она чуть повернула голову к нему, уходя заодно и от света. Темная коса, огромные усталые очи на усыхающем лице — девица виделась живой не больше, чем наполовину. Зато — вот счастье! — эту больную Мирон совершенно точно не знал.

От сердца отлегло. Молодец поднял глаза на Парамона, уверенно качнул головой, но уйти вот так сразу из-под тяжкого взгляда не смог. Некстати подумал, что здоровой эта призрачная дева показалась бы красавицей, и через силу обратился, избегая смотреть в запавшие очи неразличимого цвета.

— Здравствуй. Как тебя звать?

Хворая не отвечала, но на одно мгновение Мирону показалось, что всем телом она потянулась к нему.

— Пока не спит — молчит, — ответил за нее Парамон. — А как уснет — всегда что-нибудь бормочет.

В проеме, где еще не поставили двери, замер второй бородач — брат хозяина, Никон. Из уточнений Парамона по пути Мирон вывел, что именно Никон первым нашел эту хворую. Гостя тот серьезно поприветствовал, но в горницу за ними не зашел, по-видимому, опасаясь напугать несчастную деву изрядной толпой. Хворая девица не сводила с молодца очей.