Щучий обручник

Глава 17. Жить хочется

В Кошкине, 20 июня, пятница

Мирону страшно хотелось выскользнуть вслед за Варварой. Догнать, пойти рядом, послушать ее голос, который только и мог прорывать пелену.

Его потрясало выявленное мистическое свойство брака. Прежде он только посмеялся бы: большое дело эта свадьба — двоих рядом поставили и велели век на пару куковать! Нынче — видел, что даже та, с кем они были всего лишь сговорены, неизъяснимым образом узнала о нем больше, чем кровные брат и сестра. Узнав, она тотчас отошла с дороги, испугалась его уз с нечеловеческой девой, а сегодня…

Сегодня Варвара едва не заплакала. Он точно отметил, что слезы подошли к очам девицы не тогда, когда над нею зубоскалили ретивые дурные трудники, а ровно после его слов о невозможности жениться по-людски. Молодец все вспоминал ее бледное лицо с покрасневшими веками и верил — очень хотел верить! — что в эту секунду Варвара Киринос его пожалела.

Жажда этого сочувствия больше прочего звала его побыть вблизи девицы — и именно поэтому Мирон за нею не пошел. Он еще пять минут нарочно говорил о пустяках с торговцем, предоставляя Варваре удалиться достаточно, чтобы не вводить его в искус. Нечего было искать ее общества — обручение уже крепко связало его с другим миром, и не знать ему покоя, пока в дому приказчика лежит невеста, вышедшая через мутные воды Горюшки.

Покинув, наконец, свой магазин, Мирон посмотрел на свернутый подмышкой красный ситец. Он нес его Ксении, как на мостках обещал, но сумбур от столкновения с Варварой отдался нежданным стыдом перед обручницей, и молодец счел правильным немедля навестить речную деву.

«Явлюсь к ним без предупреждения, — вдобавок прищурился он на нежаркое полуденное солнце. — Еще проверить следует, не водят ли они меня за нос.»

Сам он, конечно, приказчику про щуку не рассказывал, но тот мог что-то вызнать и сочинить эту больную, чтобы младшего хозяина разжалобить и на пустые траты развести. Хваткий был Парамон — иногда и не в меру.

Добравшись до Долгой дуги, Мирон перемахнул условную дворовую оградку и в дом проник без стука и без дозволения.

Терем себе Парамон управил солидный, на манер особнячка — из сеней начиналась целая передняя, с несколькими комнатами по бокам и широкою новенькой лестницей. Откуда-то справа тянуло капустными щами — по-видимому, в кухне шла работа. Мирон украдкой миновал проем, чтобы жена приказчика его не разглядела, и двинулся выше. Свежие тяжелые ступени не скрипели под его ногой, и на второй этаж он поднялся неслышимой тенью. Горница хворой стояла налево, еще без дверей. Молодец остановился, не дойдя двух шагов до проема. Из комнаты его было не видно, но и сам он не мог отсюда разглядеть, на прежнем ли месте «невеста».

Сердце екнуло надеждой — а ну как нет ее? Может, она обычная девица, только прикинулась тогда русалкой полумертвой, а нынче не ждет «жениха» и за домом гуляет.

Тонкий надорванный выдох из горницы сбросил его упование комом в желудок.

— Не могу, — прошептал девичий голос.

«Однако ж, она говорит.»

— Есть тебе надо, — сердито ответил другой, кажется, приказчикова брата Никона. — Половина в миске осталась.

— После доем.

— После! Кожа на костях. Как на тебя Мирон Платонович позарится? Без него душа-то в теле не задержится.

Мирон вздрогнул на лестнице и отступил назад. Разом вернулось желание бежать от речной девы, но разум велел оставаться дослушать.

— А чего мою душу жалеть? — спрашивала тихо дева. — Видишь ведь, тело ненадолго мне выдано, вот-вот отойду. Одна морока и растраты от меня.

— Ну! Повоюем еще. Будешь не хуже иных, еще и счастливая. Понравился же он тебе?

— Добрый, кажется.

— Значит, он тебе недаром послан. Вытащит.

Заговорила, стало быть, обручница. Рассказала о себе такое, отчего и Никон теперь верит — с Мироном она связана, и только этой связью дева из реки человечкой останется.

Внизу у кухни проскрипела дверь. Не желая быть замеченным на лестнице как вор, Мирон открыто вошел в спальню и громко небрежно приветил:

— Дня вам, хозяева, доброго.

Никон хозяином не был, девица — тем более, но гостю не хотелось открывать, что он уже слышал, кто в комнате. Брат приказчика сидел на табурете с плошкой в руках и тянул ее к деве. Та полусидела на прежней постели и отворачивалась от еды. Здоровее она выглядеть не стала, руки все также безвольно лежали поверх простыни, но голова и голос, как видно, подчинялись. Мирона пронзили в тревоге два темных глаза.

— Здравствуй, — первой сказала болезная, хрипло, но с твердостью.

Никон растерянно прижал плошку с бульоном к груди.

— Здравствуй, батюшка, — отмер и он. — Не ждали тебя.

Мирон и не посмотрел на него, отвечая только девичьему взгляду.

— Лучше тебе? — спросил со скупой вежливостью гостя.

— Маг ей силы влил, — охотно вмешался Никон. — На деньги твои. Пусть тебе много воздастся!

Молодец поморщился без радости — вопрос он обращал не к мужику, хотя тот выглядел участливо и рьяно.

— Раз так, поговорить хочу с ней, — отозвался он хмуро. — Один.

Никон поднялся, но метнул вопросительно очи на деву, точно боясь оставить с мрачным молодцем наедине.

— Сил у ней мало совсем, на еду еле-еле…

— Так нужно, — прервала его больная, отпуская медленным кивком. — Давно уже нужно.

Никон еще пожевал неуверенно губы, но зыркнул на гостя и все-таки с плошкой протопал по лестнице вниз.

Мирон подступил к узкому одру посреди комнаты. Хворая следила — и нынче смотрела не так, как в их первую встречу. Теперь в ее болезненном взоре даже через полутьму лился упрек: «Явился — а все одно мне не веришь.»

Мирон сел на табурет перед нею, утвердил локти на свои колени, на одно положил красный ситец. Руки сами сцепились в замок. Долго молчал, опустивши кудрявую голову. В пустоте его мыслей вызревал только один вопрос, но и его язык противился высказывать. Спросить — означало признать. Несколько минут тишина побеждала его, потом не выдержали губы, заранее смиряя с неизбежным.