Щучий обручник

Часть вторая. В вихре безделушек. Глава 1. То, чего дома не знаешь

В Кошкине 3 июня 7114 года от сотворения Мира, суббота. Три года спустя.

Бороду Мирон растил без малого полгода. Двадцать два — будет уже подбородком сверкать. В жаркой Идинии это еще сходило — там он всяко был белой диковинкой, — но нынче возвращался в Кошкин, а среди своих борода всегда служила признаком надежности и чести.

Мирон повертел мутное зеркало и бросил с досадой в мешок. Рваные песочные клочки выше и ниже губ все еще имели мало отношения к надежности. Что ж, хотелось бы надеяться, что в родном городе пока еще что-нибудь значит и сама его фамилия — с этой мыслью он опять поднялся на разморенную солнцем палубу.

О состоянии дел брата Мирон теперь мало что ведал. Самому удавалось отправлять с оказией весточки семье, что жив и здоров, изучает шелковое дело, но из-за перемещений по идинийской земле обратные письма из дома его не находили. Только уже здесь, в пути по Дивине, повезло встретить несколько купцов, подтвердивших, что Тихон Галит еще крепко держится в Кошкине.

Однако, что обретет Мирон в родном тереме? В сказках герои не глядя соглашались отдать духу «то, чего дома не знаешь» — эта опрометчивость дивила молодца который день. Возвращаясь, он не мог отбросить мысль, что о своем доме он теперь не знает ничего. А сделки с нечистью — дорожка гиблая, щучьему обручнику ли этого не чуять! В потусторонний мир его пока никто не затащил, но и настоящее то и дело вызывало в нем легкое, но неотвязное отвращение. Жить не мешало, но так и не позволило забыть, что он — уже «нездешний». В Идинии это чувство обострилось чужеродностью вокруг, в Ладии — ощущением, что отчая земля сама его немного позабыла.

Он тоже несколько забыл ее, но с каждым днем родное замещало память об экзотичном — словно и не было нескольких лет за морем. Последние дни Мирон все чаще выходил на палубу, вглядывался в берега и ловил щемящую радость, будто узнавая сами деревни по обеим сторонам. Близ самого Кошкина совсем прирос к перилам, захлебываясь предвкушением встречи с родными — те совсем не ждали, не были о нем упреждены. На кошкинскую пристань он сходил почти дрожащими ногами.

— Телегу, господин? — выпрыгнул как из-под локтя мужик, разглядевший небедного купчика. — Полсеребрушки всего!

Пристань мало изменилась — те же полированные сапогами, лаптями и голыми пятками доски, та же толчея в час встречи корабля, тот же гомон, с одною разницей, что Мирон теперь без труда понимал в нем идинийскую речь. Правее настила тянулся отлогий песчаный уклон, весь холщево-коричневый от дремлющих на солнце тел неторопливых грузчиков — стихийная «бурлачья биржа». Прежде здесь томились бурлаки, но с развитием магии Дивину углубили и надобность в них отпала.

— И поклажу твою сам перенесу! — проследил его взгляд расторопный мужик. — С этими ты полдня прободаешься, коли еще добудишься.

Мирон посмотрел на транспорт, к которому манил его извозчик, и в сомнении повел плечами.

— Больно широкая телега у тебя. Мне на Вознесенскую, там по мосту не проедет.

— Э, ты не местный? Через Горюшку давно уже мост новый, крепче дивинского.

Вон как! Началось оно — то, чего дома не знаешь. Мирон торговаться не стал и нанял мужика везти себя на Луговую. Дома, впрочем, не назвал, отмахнулся «после» — не хотелось до срока себя выдавать, потянуло под видом заезжего прислушаться, что нынче в Кошкине на языках.

Идинийское добро, Божьей милостью благополучно привезенное в Ладию тремя морями и одиннадцатью реками, едва уместилось в телеге. Извозчик, умасленный быстрым сговором на хорошие деньги, с охотой стал проводником и местных новостей. Мирон скоро получил расклад — кто из больших людей нынче в силе, кто в городе, кто разъезжает. Суконник Раваль, старый конкурент, ширился смело — кирпичный завод обустроил. Южные купцы начали лавки открывать, местных теснить в специях, коврах и тех же тканях. Про Тихона Галита вещатель помянул, что у того два новых магазина — галантерейный и кожевенный на Старобазарной площади.

— А бани? — особенно оживился Мирон. — Бани-то Тихон Платоныч достроил?

— А то, — удивился мужик. — Уже два года как, тоже себе новость.

Рассказывать о менее удачливых дельцах он интереса на имел — по-видимому, оттого и не звучало ни разу имя Дамиана Кириноса. Мирон и уточнять о нем не стал — не хотелось от чужого слушать трудности партнера, лучше самому явиться завтра на обед к ним, как и обещал. Зато нежданно много извозчик напел о хорошо поднявшемся купце Азарисе.

— Азарис? — переспросил Мирон, изламывая бровь. — молодой Адриан Харитоныч?

— Он самый, — покивал мужик, тряся свалявшимися на жаре вихрами. — Артефакты лихо ладит, очередь строится, чтобы заказ ему специальный сказать.

Поди-ка — поднялся приятель! Мирон искал в себе за него радости, но почему-то не встретил.

«Я что ж, его славе ревную?» — прощупал он в тревоге, но и этого не отыскал — скорее, проглянуло беспокойство. Славно, конечно, что Адриан не обнищал, а на ноги встал крепко, только столь скорый успех пахнет нехорошо.

— Да вон его лавка! — махнул извозчик налево, в ряд отдельных магазинов напротив самого центрального гостиного двора.

«Птица удачи» — заманивала расписная сине-белая вывеска над адриановой дверью. Мирон поджал губы и покачал головой. Завтра нужно будет к Адриану завернуть.

Город изменился мало — лишь имена у лавок новые, а общий дух и суета — веяли вечным Кошкиным, даже если сами горожали изменялись глубоко внутри. Мирон и себя находил во многом непохожим на того молодчика, каким был три года назад. Он уезжал неприметным пособником брата, а вернулся единицею, поднаторевшим дельцом. Удача не оставила его в Идинии — а была она очень нужна, ибо опасно волочь за собой капитал на три года жизни. Мирон подладился там торговать разной мелочью, взятой у ладийских приезжих купцов, которые задерживаться на чужбине не стремились.

Однако же, при этих переменах он только занял новое место в мозаичном полотне своего бойкого купеческого Кошкина — а издали картина города осталась прежней.