Щучий обручник

Глава 4. Горох

В Кошкине, 5 июня, понедельник

Варвара полоскала в реке изумрудный отрез.

Тихон Галит выдал поутру корзину таких — красильня вводила в оборот модный колер, а прачкам поручили хорошенько помять лоскуты, пробуя стойкость окраса различных материй. Варвара пробовала и глядела, как растягивается и уплывает по воде зеленое пятно — на шерсти этот новый колер сам держался еле-еле, даже особенно бить не пришлось.

Любопытно, батюшкина бы красильня справилась? Среди старых рецептов нужного оттенка не было, но опытные мастера могли составить новый. Могли — только не стали, сказали Тихону Платоновичу, что не сумеют. Варвара тайно поверила, будто схитрили они ради нее — надеялись, что когда-то красильня вернется под крыло дочери Дамиана Кириноса, и уж тогда они продемонстрируют свою сноровку.

«Только едва ли вернется», — она выпрямилась и отжала побледневший шерстяной лоскут.

Рядом с ней в реке болтали тряпками другие прачки.

С ними бок о бок Варвара горбилась уже без малого два года. Подружками они ей не сделались, но и не отталкивали от себя. С прежними купчихами-наперсницами стало трудно — те не сторонились, но неловкость разных положений повисала между ними как туман. К тому же, их повыдавали замуж, и щебетуньям сделалось уже не до девичьего кружка.

Иные прачки были тоже семейные, одна даже стирала вместе с дочерью-подлетком. Большей же частью на реке плескались вдовы и девицы — бойкие, еще свободные, как яркая красавица Беата. Последняя не упускала случая ожечь ехидным словом, но так она держалась и с другими — к этому давно привыкли и прачки, и неизменный надзорщик Власий при них. Для Варвары это было внове, и даже по прошествии двух лет она держалась несколько особицей.

Зато на взгляд Мирона здесь не изменилось ничего. Пара новых лиц, а гомон прежний — и с прежним ликованием стайка забила тряпичными крыльями, когда на третье утро по приезду он заявился к портомойне.

— Младший хозяин вернулся! — оглушило и его, и карасей в реке — те едва не повсплывали брюшками кверху.

Прачки подняли брызги, взлетели на мостки и побросали изумрудные отрезы в общую корзину. Избавясь от постылых тряпок, сбились вокруг молодца, не навещавшего их столько дней, и неразборчивый горох приветствий застучал по отвыкшим ушам. Мирон осматривал трудниц с лукавством — надо же, еще помнил большинство по именам.

— Ну, не тесните! — урезонивал он. — С мостков повалюсь. Гляжу, не перешли еще в русалок?

В солнечный полдень и час доброй встречи их и русалками не удалось припугнуть.

— Почем ты знаешь? — Мартина, ставшая еще дороднее, поставила кулак на пояс. — Может, мы уже из них!

— Куда вам! — не усомнился весело Мирон. — Те бледные, а вы как в поле маки. Даже краше сделались, все до одной!

Состроив честные глаза, он снова посмотрел на каждую, дивясь — и в самом деле прежние все, будто и не было этих трех лет на чужбине. Только две с осторожными улыбками топтались позади подруг — новые, с ним не знакомые — да еще она стояла поодаль. Она выпрямилась, поправила косу в платок, но ни на шаг не подступила.

«Варвара…»

«Старые» прачки сужали свой круг, смешивая над Мироном запах ила и женской работы.

— Как поешь! — бросила с усмешкой ладная Беата. — На Идинийской стороне, небось, других нахваливал! Правду говорят, что их красавицы еще чернее тех купцов, которые к нам наезжают?

Она искала поймать его взгляд и разведать настрой — помнит ли былое? Мирон, хотя и отвечал охотно, смотреть продолжил мимо нее, за ее статную спину, где замерла Варвара с лоскутом.

— Чернее — не чернее, а смуглые, — с рассеянностью поделился он. — Я сам для них диковинка. В селениях, которые дальше от порта, мне деревенские проходу не давали, чуть не щупали — не прячется ли под кафтаном еще пара рук или ног? Сами полунагие ходят — жарко.

— То-то ты все выбраться не мог! — захохотала Мартина. — Поди, чуть не остался?

— Даже не думал! — отрекся Мирон, встрепенувшись. — Да и что за житье там без вас, говоруний? Стоскуешься.

Его живила встреча на мостках, грела отблеском давних традиций и какого-то прежнего времени, в котором действовал будто совсем другой, еще беззаботный Мирон.

— Глядите, я вас там не забывал, — заверил он. — Гостинец вам провез, «ладду» зовется.

Золоченой идинийской вышивкой блеснул мешочек у него на поясе. Мирон щедро протянул его перед собой, и глаза усталых прачек загорелись, как янтарь.

— Ладду? — снова застучало по ушам. — Это бусы такие? Или булавки?

Теснясь локтями, прачки бросились к добыче. Бусы что? — и сами на базаре выторгуют! Но чужая забота растрогала — молодой Мирон о них за морем припомнил и монет не пожалел! Ему пришлось даже поднять мешочек выше, чтобы в горячности его не выбили из рук.

— Сладости это, — пояснил он и двумя пальцами вытащил шарик.

Кружок примолк и замер — дело обернулось иной стороной. В ношении песьих голов на плечах идинийцы замечены не были, но что они в свой смуглый рот кладут — может, и не стоило разведывать.

— Держи, Мартина, — обрадовал Мирон, — старшей первая проба.

Мартина предпочла бы, чтобы первую пробу он снял сам, и еще выждала бы после этого с полчасика. Она вдруг стала понимать, отчего у государей всегда имеется такой особый человек, которого не жалко им для первого укуса: послы, пожалуй, всякого надарят — а ну как оно из глаз человеческих сделано?

— Чего это? — въелся опытный женский прищур в угощение.

Рук она к нему не приближала.

— Бери, — подтолкнул Мирон. — Вкусное.

Мартина поджала губы — нахватался молодец чужого, сам сделался не свой. Будто и щедрым стал больше прежнего, а прачкиного страха не пожалел, тянул к ее носу липкий охристый шарик.

Вздохнувши, она приняла и куснула. На человечий глаз похоже не было, зато тягучая сладость разлилась по щекам изнутри. Снаружи они тоже несколько порозовели удовольствием. Мирон подождал, чтобы она откусила еще и признался: