Щучий обручник

Глава 5. Сапоги дельца

В Кошкине 8 июня, четверг

Младенцу Платону сегодня отмерилось ровно полгода, и он являлся для Ксении всем.

Она без конца распутывала и заново обертывала его в свежие пеленки и по сей день поверить не могла, что у нее, дочери кошкинского бесноватого, появилось дитя и оно пачкает согласно своим нуждам не какую-нибудь ветошь, а нежнейшие, сахарно-белые валицианские кружева. Неизъяснимой загадкой оставалось тихоново сватовство к ней, но нисшедшего до нее купца она вознесла на такой высоты пьедестал, что любоваться им вредило шее.

Часы, которые Ксения проводила не с погремушками при сыне, она употребляла на попытки предвосхитить волю мужа. Тот не успевал отметить, что умаялся — она уже стояла перед ним с кружкой холодного кваса. Не понимал еще сам, что гвоздик в правом сапоге стал беспокоить — Ксения, тайком сняв мерку, преподносила скрипучую свежую пару, от первого мастера в городе. Едва муж под конец обеда задерживал взгляд на темном пятнышке между зубцами вилки — в тот же день велела горничной девице перечистить все серебро. Натерла бы и сама, но надобности не было — прислугу братья держали в избытке. При печи обреталась кухарка с помощницами для кормления хозяев и фабричных трудников, при жилом тереме — несколько быстрых девиц для порядка, при лошадином стойле — конюхи, при яблонях за окнами — садовники, при курятнике… словом, во всяком деле находился свой большой специалист — и над этими людьми вдруг оказалась Ксения.

— Хозяйку слушать как меня, — велел им Тихон после свадьбы. — Если где сразу не поймет — учите, а притеснения не потерплю.

Предупреждал он зря — галитовы люди по большей части до того обрадовались женитьбе старшего хозяина, что скромницу Ксению охотно бы носили на руках. Правда, временами она слишком осторожничала с тем, чтобы не наставлять умельцев, так что в привычное усердие людей даже против их воли пробралась легкая прохладца.

Ко всему, на третий день по переезду Ксении в этот невиданный дом Тихон отдал ей связку ключей от кладовых и шкатулок, после чего ни разу не потребовал отчета. Ксения и правда была не расточительна, но столь скорое и непоколебимое доверие купца сковало ее как гипнозом. Тихон подарил жене полную хозяйскую свободу — но обернулось так, что этим лишил ее воли.

Нынче, оставив няньку с рукоделием следить за чмокающим во сне Платошей, Ксения обняла свои локти под дверями мужниного кабинета. Чуткое ухо ловило не деловые секреты, но миг, когда планы братьев утихнут и будет уместно предложить им тягучий сливовый кисель.

Планы за дверью стихать и не думали.

— Видишь? — призывал там взлетающий тон молодого Мирона. — Навой на отдельной станине. Наши старые станки не подойдут!

— Но он же размером с телегу! — чуть глуше изумлялся Тихон.

Однако, в голосе его сквозил не гнев, а готовность настоящего дельца быть убежденным справедливым рассуждением. Мирон подхватил без запинки:

— Дальность ремиза нарочно увеличивают — так нить обрывается меньше.

— Запустим и посмотрим, как улучшить.

Тихон был под стать своему имени — негромок и тверд, каким его всегда и знала Ксения. Брат его тоже не сдавался:

— Я за таким полгода сам стоял, — напомнил он. — Так и этак смотрел, где его укоротить — без успеха.

Ксения улыбнулась по ту сторону преграды — пыл обоих купцов был так схож! Они не ссорились — они оттачивали направление атаки, точно два генерала над картой. Она не видела, насколько было точным всплывшее сравнение — братья действительно кружились у стола, который выдвинули в середину кабинета. Чернильницу, счеты, бумаги и прессы смели на этажерку между двух высоких окон, настольные книги, не разбирая, свалили на шахматный столик, даже кафтан Тихона, стеснявший импульсивную породу, валялся на софе. Подернув рукава, братья Галиты прилаживались к зарисовке идинийского станка.

Мирон исполнил ее самолично — сперва набрасывал углем, для простоты поправок, а, поднаторев и выправив детали, обвел их для надежности чернилами. Едва не разорился на них там, в Идинии! Зато теперь каждый валик и ремизок он готов был отстаивать грудью и смотрел на Тихона с азартным вызовом.

— У магов спрашивал? — зеркалом щурился тот.

— Среди простолюдинов годных чародеев не встречал.

— А выше?

Мирон развел руками со смешком:

— Высшие касты говорить со мной на темы магии не опускались.

К прищуру Тихона добавился внимательный уклон головы — младший брат много и взахлеб рассказывал за семейным столом о заморском диковинном быте, но, кажется, пожалел сердца сестры и невестки, обойдя многие трудности. На деле путь был куда как опасен, а жизнь там, в краю смуглокожих людей с вывороченным сознанием, пожалуй, могла бы сойти за геройство. Впрочем, он, Тихон, брата ни к чему не принуждал — тот сам рвался разведать о шелке.

Мирон действительно стерпел в Идинии немало.

Первые полгода вышли самыми тяжелыми. Сначала тянул силы влажный воздух, который нельзя было даже как следует вдохнуть — это встретило его еще в пути по морю и хотя бы позволило свыкнуться. При сходе в порту открылось, что у Мирона нет привычки к укусам местных комаров, и все тело его принялось пухнуть подобно тому, как в Кошкине вздувались лица идинийцев от обычных лесных кровососов. Дойдя до крайнего изнеможения, Мирон купил кольцо, держащее на расстоянии крылатых палачей. При сем он подозревал, что до него тут добрались палачи в человеческой форме — за артефакт с едва живого ладийца взяли вдесятеро и то лишь потому, что больше при нем в тот день на рынке не было. Впрочем, покупка скоро вернула истерзанному молодцу стройный облик и способность мыслить, так что на растрату от махнул рукой.

После он долго свыкался с едой и водой — все имело вкус чужбины и не все усваивалось им легко. По крохам вычисляя, чем безопасно унимать голодное чрево, Мирон зауважал Виджая Сударшановича заново — тому тоже, пожалуй, в Ладии по первости непросто было. Нынче идинийский купец помог ему с обустройством и отбыл с новым рейсом в Кошкин.