Щучий обручник

Глава 7. Над реченькой солнышко

В Кошкине, 17 июня, суббота

Редко-редко за последние два года Варваре делалось так беззаботно-легко, как на протяжении двух миновавших седмиц.

Мирона ей случалось видеть только трижды — мельком, идя по двору, — но он приветствовал ее всегда с улыбкой и по батюшке. Позавчера он даже подался вперед, будто что-то желая поведать, но оборвал себя: «После. Зайду к вам.»

Еще не заходил, даже к прачкам больше не спускался с дома на холме, но самое его присутствие в Кошкине давало Варваре странную надежду, что кто-то значимый и ловкий, помнящий ее дочерью большого купца, сумеет помочь ей хотя бы делецким советом.

С этим предчувствием она и нынче, невзирая на июньский неутихающий жар, на усталую спину и отяжелевшие к вечеру руки, то и дело вплетала свой голос в хор прачек. В наклоне над рекой не больно распоешься, но, выпрямясь и бережно крутя чью-то беленую сорочку, она подхватывала простенький напев:

Над реченькой солнышко горело,

Ох, а-ляли-лёли, горело!

Да от жару речка обмелела,

Ох, а-ляли-лёли, обмелела.

Пошла девка воду черпати,

Ох, а-ляли-лёли, черпати,

Да ведром песку загребати,

Ох, а-ляли-лёли, загребати.

Варвара пела, вороша пальцами ног этот самый песок вместе с илом. Пела, расправляя чужое дорогое белье и жгутом бросая его в полную корзину. Пела, севши на мостки боком к берегу, оперевшись руками назад — одну минуту выдохнуть. Только одну — никто не мог бы обвинить ее в лени или попытке уйти от работы.

Закрыла глаза, подставила щеки вечернему солнышку. Нелюбимые веснушки от этого, конечно, сделаются ярче — да у нее давно уже и приличного зеркала нет, чтобы об этом печалиться.

Раным пришел молодец со поля,

Ох, а-ляли-лёли, со поля.

У меня во поле высок терем,

Ох, а-ляли-лёли, высок терем,

Во дворе колодец врыт глубокий,

Ох, а-ляли-лёли, врыт глубокий,

Ходи ко мне воду начерпати,

Ох, а-ляли-лёли, начерпати!

Рыбаки от Лесной стороны Дивины слушали бабий хор почти без осуждения: искали бы рыбьего клева — не сидели бы напротив портомойни, где молотили воду молодые прачки да мимо ходили туда и сюда корабли. Певуньи разошлись на три голоса, и Варвара легко находила себе место в этой исконной гармонии, но старшая Мартина, спускаясь к воде, вдруг подтолкнула ее локтем.

— Гляди, — кивнула она, — коршун к тебе бока тащит.

Глаза Варвары тотчас распахнулись, шея сама повернулась к тропе, но еще прежде рассмотрения пришельца она успела одернуть свое прыгнувшее сердце и сообразить — о Мироне бы Мартина так не говорила.

Верно: мимо Власия на портомойные мостки ступил Яков Адамович Раваль — последний, самый упертый искатель ее руки и красильни. Каждая круглая пуговица на его кафтане сияла достатком и лоском, стриженая черная бородка тоже выказывала щепетильность долговязого купца в вопросах его облика.

«Принес нечистый!»

«Жених» не являлся давно, и Варвара успела неосторожно забыть, какую тоску этот коршун приносит на краешках крыл. Сегодня, впрочем, ее проняло куда меньше — пусть наседает! Ей до его мечтаний о красильне дела мало — погудит здесь докучливым слепнем и уйдет.

Раваль подобрался и стал прямо над ней, между корзинами. Немного помолчал, потер ладонь о ладонь, будто смущался, и, кашлянув, приторно начал:

— Устала, чай, Варвара Дамиановна?

Варвара промолчала.

— В Гильдию шел — дай, думаю, проведаю зазнобу. Седмицы две тебя не видел — товар из Идинии прибыл, я с ним совсем закрутился.

Едва ли он в всерьез ждал сожаления «зазнобы» о разлуке, но речи в последнее время вел так — с налетом влюбленной умильности. Цену этой страсти знали все, но держал себя ухаживатель как положено. Варвара совсем отвернула веснушки к реке.

— Ходите. Кто вам запретит, — пожала она плечиком, и в выразительной манере снова подхватила общий куплет:

Ступай-ступай молодец да мимо,

Ох, а-ляли-лёли, да мимо,

Твоего двора мне да не нужно,

Ох, а-ляли-лёли, да нужно!

— Так уж и не нужно? — растянул губы коршун Раваль. — Разве хуже нынешнего тебе во дворе моем придется?

Обиды он не выказал, точно девица прогоняла не его. Про себя, однако, подивился — Варвара и прежде была несговорчива, но тона держалась иного, скромнее. Неужто деньгами разжилась и долг вернет раньше срока? Или покровителя какого получила над собой?

Варвара вновь прервала песню с неприязнью.

— Здесь я в неволе только от утра до вечера, — напомнила она, все еще глядя далеко в сторонку. — От вас же и на вздох потом не вырвешься.

Как осмелела! Определенно, кто-то за ее спиной теперь стоит. Краем глаза Раваль поймал пьянчугу-Власия под ивой, примеривая, мог ли тот здесь наследить. Надзорщик прачек не дремал — хмуро глядел на незваного гостя, однако, подходить и гнать не собирался.

«Не он, — решил Раваль. — Но кто успел? Где просочился?»

— Напрасно ты так полагаешь, — с мягкостью склонился он к «зазнобе». — Такой полной воли, какую в моем доме обретешь, ты и при батюшке не знала.

— Только воля эта будет не моя, — догадливо отметила Варвара.

Ее сильный, от природы звонкий голос опять заискрил среди прочих:

Полдень пришел молодец из лесу,

Ох, а-ляли-лёли, из лесу.

У меня во лесе высок терем,

Ох, а-ляли-лёли, высок терем,

Во дворе колодец врыт глубокий,

Ох, а-ляли-лёли, врыт глубокий,

Ходи ко мне воду начерпати,

Ох, а-ляли-лёли, начерпати!