Щучий обручник

Глава 8. Хозяева красилен

В Кошкине 17 июня, суббота

С Ледой у Варвары случилась первая в жизни размолвка.

Вечером девица умоляла славную кухарку сегодня же вернуться и отдать Равалю подарок, в крайнем случае — бросить на его широкий двор через забор.

— Нельзя нам брать у него и гроша, — взывала она нежно, но настойчиво. — И перед памятью батюшки совестно, и люди тотчас Тихону Платоновичу донесут, будто я против него замышляю!

То, что о принятом даре люди донесут и молодому Мирону, девица тоже помнила, и это предчувствие грызло сильнее всего. Леде, впрочем, в этом признаться не решилась, и та спорила жарко, разливая на столе свекольный суп.

— Пусть их доносят! Тихон Платоныч не больно-то щедрый.

— Разве ты мне Раваля готова сосватать? — изумлялась Варвара.

Она ломала хлеб, стараясь не ронять ни крошки, но пальцы после стирки плохо слушались. Здоровый Фома, сын Леды, должен был вот-вот явиться со своей службы у местного кузнеца, и обе женщины старались встретить его уже накрытым ужином — к вечеру умаивались все, но меха раздувать оставалось самым тяжелым.

В этом доме с одной комнатой и тесными сенями Варвара скоро уразумела, чем достается любая монета. Не раз она в стыде думала, что для хозяев будет лучше, если приживалка перестанет нос от щедрых предложений воротить. Нынче ее снова проняло — не к этому ли подводила Леда, взяв сама за девицу подарок?

— Что ты! — сердечно возмутилась та. — Не пара он тебе. Да, видно, королевич задержался.

Варвара даже не сразу нашлась — неужто Леда еще без притворства лелеет ту давнюю сказку? В свое время девица пожалела кухарку — не рассказала, что та ошиблась про колечко, зато подтолкнула с позором прогнать настоящего жениха, так нужного Кириносам в то время. О том, что перстень сделан в Кошкине, «прозорливица»-Леда так и не ведала — однако же, три тяжких года минуло, она должна была забыть свой «вещий сон»!

— А может и нет его, Ледушка? — попробовала вразумить Варвара, но та, вынимая три деревянных ложки из горшка на печи, рассердилась:

— Ждать обещала — а как говоришь! Королевич — не парень тебе деревенский, не может все бросить и ястребом к деве лететь. Думаю, испытывает он тебя. Или враги на него наседают, ему от тебя и подспорье какое-то нужно — а ты даже удачи заморской принять не велишь!

Варвара так и села с мякишем в руке на лавку.

— Брать у Раваля слона — чтобы ко мне королевич скорее явился?

Тут уже промолчала и Леда — обиделась!

Фома их так и застал в тишине удивленно. Суп расхлебали почти без единого слова, и на душе Варвары стало скверно.

Леда без всякий корысти взяла под свой кров сироту Дамиана, когда та без дома осталась. Ни взглядом не попрекнула, даже когда Варвара и работу не брала, только в углу за занавеской днями плакала. Хозяйка кормила ее и заботилась, точно о дочери — разве вправе приживалка нынче глупость доброй женщине пенять?

«Как и язык повернулся заспорить! — казнилась Варвара. — Видно, не всю гордыню еще выжала с чужим бельем на портомойне.»

Только чуяло сердце — пусть и стыдно здесь Леду обидеть, но соглашаться с ней никак нельзя. Даже жди еще девица королевича — тем более не следовало бы Раваля за нос водить: то гнать, то дары принимать. Не выйдет из этого «удачи», ох, не выйдет!

После ужина Леда еще с обидой глянула на тихую смятенную Варвару и без слов повесила цепочку со слоном на гвоздик при дверях, точно приглашая заморское счастье к их дому.

Утром, выходя к колодцу за водой, Варвара молча сняла ненавистный подарок и бросила снаружи, на косую завалинку под окнами избы. Понадеялась, что слон сползет в траву и затеряется — а то и гуси мимохожие склюют. Однако, цепочка нашла себе годный сучок, уцепилась да так и осталась лежать на виду.

«Пропади ты в чьем-нибудь кармане!» — отвернулась Варвара и пошла с коромыслом на улицу.

Утро бессовестно сияло, высушивая серебро росы и заставляя забыть о тревогах. Окраина Лесной стороны давно приступила к заботам — Леда в избе молча стряпала, Фома подновлял себе лапти, тощие городские коровы под рожок убрели на луга, куры заполонили дворы, а младшие хозяйки устремлялись посудачить при источниках воды.

Колодец был вырыт по улице вверх, в закутке под ветвями ольхи. Варвара почти полюбила туда приходить, привыкая к простому девичьему быту. Поначалу коромысло ей даваться не желало — обращаться с ним оказалось отдельным искусством. Первые дни до двора добиралась промокшая, расплескав половину воды на подол. Нынче — подладилась и обрела тот самый плавный шаг, который так ценили в местных девушках. Что ж — для купеческой дочери это смешно, но не стыдно. Батюшка бы честный труд не осудил.

От дворика Леды ближе было спускаться к реке, но возвращаться с полными ведрами пришлось бы уже в горку — с колодцем выходило все наоборот. Набрав воды и приколодезных девичьих пустословий, Варвара двинулась назад уже почти легко, как будто с малых лет носила коромысло.

День был воскресный — и ни пекарня, ни портомойня сегодня не ждали к себе. Девица брела босиком по траве, загрубелыми стопами трогала землю, а легким разумом взлетая ввысь — она позволила себе мечтать, что нынче посветлу вырвет минуту перечитать что-то из книг, спасенных от продажи. Только прежде нужно с Ледой примириться — вчерашняя ссора и утренняя осторожная надутость уже показалась пустой. Только бы та не очень огорчилась, обнаружив слона под окном — если упрямо повесит обратно, то говорить с нею станет еще тяжелей.

Варвара беспокоилась напрасно — кулон еще лежал на проклятом сучке. Только она все равно едва не выронила ведра на тропу — на завалинке рядом с подарком Раваля ее дожидался Мирон.

«Видел!» — враз побледнела она.

Про слона вчерашнего ему наверняка тотчас же донесли — и едва ли потрудились уточнить, что подношение взяла кухарка, а не девица. Теперь он убедился в слухах сам. Прогонит с портомойни? Не страшно — черная работа в Кошкине отыщется. По-настоящему больно, если Мирон теперь станет ее презирать.