Шелест бессмертника

Пролог. Голос, не знающий тишины

Гроза пришла не с запада, как обычно, а сразу отовсюду. Небо над Пустошью треснуло по швам, и в прореху хлынул гнев Перуна — ослепительно-белый. Он пах калёным железом и палёной овечьей шерстью, словно невидимые отары паслись прямо на тучах.

Позвизд нёсся впереди грозы, давясь собственным смехом. Встречный ветер выбивал из лёгких воздух, мешая дышать. Крылья из сухих кленовых листьев, скреплённые паутиной и сквернословием, трещали за спиной, роняя рыжую труху. Он был вестником — тем самым, кого посылают, когда новость слишком дурна, чтобы доверять её птице. Сегодня он нёс весть о неурожае в деревню Кривые Луки, но по дороге свистнул у зазевавшегося Овинника горсть зерна, и теперь Перун, ревнитель порядка, гонялся за ним по всему поднебесью, целясь в особенно вертлявый хвост.

— Я всего лишь сквозняк! — крикнул Позвизд в грозное небо, уворачиваясь от копья-молнии. — Не по чину мне грозу за спиной таскать!

Небо ответило таким раскатом, что у Позвизда на миг пропал слух, а листья на крыльях свернулись в трубочки от жара. Кленовая труха вспыхнула и осыпалась пеплом.

Он падал. Не камнем вниз, а так, как падает осенний лист — кружась, цепляясь за потоки тёплого и холодного воздуха. Внизу расстилалось море полыни, а посреди него — тёмная заплата. Старый Погост. Место, отмеченное знаком Марены. Там не звонили колокола, туда не заходили собаки, и даже самые отчаянные грозовые тучи обходили это место стороной, словно боясь намочить могильный мох.

Позвизд знал правила. Духам ветра и вестникам нельзя задерживаться дольше, чем от заката до заката. Но умирать от молнии прямо сейчас ему хотелось ещё меньше.

Он рухнул в заросли крапивы у самых ворот Погоста. Ветви старой ели сомкнулись над головой, отрезая грохот грозы. Стало тихо. В этой тишине он услышал, как в могиле под ним кто-то ворочается, потревоженный во сне.

— Живой дух, — раздался голос, похожий на скрип несмазанной калитки. Голос шёл не снаружи, а словно из-под земли, пробиваясь сквозь корни и слежавшуюся листву. — Живым здесь не рады. Тем более мёртвым.

Позвизд приподнялся на локтях и увидел Её.

Цмина.

Сгорбленная старуха в чёрном заплатанном платке. Клюка в руке была вырезана из позвонка какого-то очень крупного зверя, а может, и не зверя вовсе. Она стояла на тропе, ведущей к покосившимся крестам, и смотрела на него. Глаза у неё жили отдельно от лица — цвета первой весенней травы, что пробивает прошлогодний снег. В них всё ещё стояла какая-то давняя, забытая весна.

— Я ненадолго, бабуль, — Позвизд попытался обаятельно улыбнуться, но улыбка у вестника дурных новостей всегда выходит кривоватой. — Перун малость не в духе. Пересижу, ветры подлатаю — и дальше.

— Ветер на привязи не держат, — Цмина стукнула клюкой о землю. В ответ из глубины кладбища донёсся глухой, согласный стон. — Уходи, пока я не забыла, что должна охранять покой, а не нарушать его.

— А что ты слышала последние сто лет, кроме воя вдов? — вдруг спросил Позвизд. Его голос на секунду перестал быть насмешливым. — Я расскажу тебе, как пахнет море за Студёным морем. Как скрипит песок в полуденных землях. Как выглядит город, где дома выше самых высоких сосен.

Цмина замерла. Её узловатые пальцы сжали посох так, что побелели костяшки.

— Ты лжёшь. Вестники всегда лгут, — прошептала она, но в голосе не было уверенности. В нём плескалась тоска — глубокая, тягучая, как могила, выкопанная в промёрзшей земле.

— Лгу, — легко согласился Позвизд, падая спиной на кучу прелых листьев и глядя сквозь ветки на уходящую грозу. — Но если разрешишь остаться до рассвета, я совру тебе так красиво, что ты поверишь.

Она ничего не ответила. Просто развернулась и ушла вглубь Погоста, растворившись в тумане, что стелился по земле, словно дыхание самой земли, уснувшей до Ярилы.

Позвизд закрыл глаза. Он знал, что она вернётся. Они всегда возвращаются. Смерть скучает по Жизни гораздо сильнее, чем Жизнь боится Смерти.

А из тумана, уже скрывшись меж могил, Цмина — Упырица, что стала Берегиней Погоста, дочь Марены, приставленная к последнему покою, — впервые за триста лет почувствовала, как колотится то, чего у неё быть не должно.

Сердце.

Она уходила вглубь владений, и сухие лепестки бессмертника на её голове чуть слышно шелестели, повторяя имя, от которого она почти отвыкла за три столетия. Цмина. Цми-на. Словно ветер пробовал его на вкус и не находил нужных нот. Словно само время спотыкалось о слоги, разучившись выговаривать имена мёртвых хранительниц.

А Позвизд, засыпая под корнями ели, ещё не знал, что ветер, рассказавший чужую сказку, иногда сам становится её пленником.