Шелест бессмертника: Цена крыльев

Пролог

На исходе зимы с севера пришёл Сиверко.

Он не появлялся на Погосте больше года — с тех самых пор, как Стрибог, вернувшись из владений Марены, собрал своих внуков и рассказал им всё. О том, как младший из них, балабол и пустозвон Позвизд, упал с небес в заросли крапивы. О женщине с глазами цвета весенней травы, которая триста лет сторожила мёртвых. О прянике. О Навьем Дне. О том, как ветер стал деревом, потому что дерево может ждать, а ветер — нет.

Выслушав деда, братья разошлись в разные стороны. Каждый — в свою часть света, каждый — со своей думой. Вихорь, полный ярости, умчался на запад, крушить скалы и топить лодки. Летень, печальный и задумчивый, отправился на восток, туда, где влюблённые ждали его тёплого дыхания. Тишина, как всегда, исчезла без следа, не сказав ни слова. А Сиверко вернулся на север — гнать зимние бури, студить воздух, напоминать людям, что мир не всегда бывает тёплым.

Но перед тем как уйти, он всё-таки заглянул на Погост. Один раз. Издали.

Он стоял у восточной ограды — высокий, широкоплечий, седой не по годам, а по сути, — и смотрел на дуб. На его голые зимние ветви. На лица, проступившие в коре. На птичье гнездо, прилепившееся у развилки. На землянку, из трубы которой вился слабый дымок. На молодую женщину, сидевшую у корней.

Сиверко не подошёл ближе. Он не был готов. Не был готов увидеть брата — младшего, самого бестолкового, самого любимого — вросшим в землю. Не был готов услышать его голос, превратившийся в шелест. И он не был готов встретиться с той, ради которой всё это случилось.

Он ушёл, не сказав ни слова.

Но мысль о брате осталась. Мысль о женщине — тоже. Она росла в нём, как корень в промёрзшей земле: медленно, трудно, но неостановимо. И весь следующий год, гоняя свои северные вихри, он думал о них. О том, как она живёт. Как справляется. Как смотрит на дуб — с любовью или с тоской? Как они говорят друг с другом? И можно ли это вообще назвать жизнью?

Когда Стрибог вернулся с Погоста во второй раз — после того, как укрепил дуб своей силой, — Сиверко был первым, кто встретил его. Он не стал расспрашивать. Просто стоял и слушал, пока дед рассказывал об увиденном. О Цмине, которая отдала силу Сердца. О Марене, которая, кажется, начала меняться. О молодых дубках, пробившихся из жёлудей.

— Она счастлива? — спросил Сиверко, когда дед закончил.

Стрибог долго молчал, прежде чем ответить.

— Она улыбается. Этого достаточно?

— Нет, — сказал Сиверко. — Недостаточно.

Он развернулся и ушёл — снова на север, к своим бурям. Но теперь он знал: что-то нужно менять. Не для Позвизда — Позвизд сделал свой выбор. Для неё. Для той, которая триста лет ждала, а потом получила в награду не мужа, не друга, не любимого, а дерево. Живое, тёплое, говорящее — но дерево.

Шли месяцы. Сиверко ждал. Он не говорил о своих мыслях никому — ни братьям, ни деду. Он был старшим. Он привык решать всё сам. Но в середине зимы, когда ночи стали самыми длинными, а ветры — самыми злыми, он вдруг понял, что больше не может.

Он собрал братьев.

Это было непросто. Вихорь где-то бушевал у западных морей. Летень зимовал в полуденных землях, где даже в холода цвели сады. Тишину вообще невозможно было найти — она приходила сама, когда считала нужным. Но Сиверко послал зов — низкий, долгий, как гудение далёкого шторма. И ветры, которые были его братьями, услышали его.

Они собрались на вершине горы, которую люди называют Лысой, а духи — просто Местом. Местом, где ветры говорили с богами в те времена, когда боги ещё слушали. Гора была покрыта снегом, небо над ней — чёрное, полное звёзд, холодных и равнодушных. Братья стояли полукругом, глядя друг на друга впервые за долгое время.

Первым заговорил Вихорь.

— Зачем ты позвал нас? — в его голосе, как всегда, клокотала ярость, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Тревога. — Что-то случилось с Позвиздом? Кто-то тронул его?

— Нет, — ответил Сиверко. — Никто не тронул. Дуб стоит. Он силён — дед укрепил его. Голоса внутри больше не кричат. Он даже зацвёл прошлой весной. Я слышал от Летеня.

Все посмотрели на Летеня. Тот кивнул.

— Я был там недавно. В начале зимы. Дуб спит, но сон его глубок и спокоен. Агафья поёт колыбельную. Еремей стучит молотом. Волхв шепчет свои заклинания. Они в порядке. И он в порядке — насколько может быть в порядке ветер, запертый в дереве.

— Так в чём дело? — нахмурился Вихорь.

Сиверко помолчал, подбирая слова. Это было трудно. Он привык отдавать приказы, а не рассказывать о своих чувствах. Но здесь, среди братьев, он мог позволить себе быть не только старшим, но и просто братом.

— Дело в ней, — сказал он наконец. — В Цмине. В женщине, ради которой он стал деревом.

— Что с ней? — спросил Летень. Он всегда спрашивал о других с теплотой.

— Она живёт. В землянке у корней. Ходит в деревню за хлебом. Печёт пряники. Приносит их к дубу. Разговаривает с ним — а он отвечает ей шелестом. Она смеётся. Улыбается. Говорит, что счастлива.

— Так что же не так?

— Ей двадцать пять, — сказал Сиверко. — На вид. На самом деле ей триста двадцать пять, но тело теперь молодое. Она человек. Смертная. Она стареет. Пройдёт двадцать лет, тридцать, пятьдесят — и она умрёт. А дуб будет стоять ещё тысячу лет. И все эти годы он будет помнить её. Ждать её. Звать её по ночам — так, что даже я, на своём севере, слышу этот зов. Вы не слышите?

Братья переглянулись. Вихорь нахмурился. Летень опустил глаза.

— Я слышу, — тихо сказал Летень. — Иногда. Когда ветер дует с Погоста. Он повторяет её имя. «Цми-и-ина». Без конца.

— Я тоже слышу, — неожиданно произнёс Вихорь. Его голос стал глуше, ярость утихла. — Я думал, это просто эхо. Думал, мне мерещится. Но это он?

— Да, — кивнул Сиверко. — Это он. Он счастлив быть дубом. Он принял это. Но он всё равно зовёт её — потому что не может по-другому. Потому что он любит её так, как мы, ветры, не умеем любить.