Шелк может ранить

Глава 1

Скрип двери — резкий, цепляющий за нерв, словно кто-то невидимый намеренно хотел испортить настроение с самого утра. Я толкнула тяжелую деревянную створку, и мастерская будто вздрогнула, расправила плечи под высокими, потрёпанными балками. Свет ещё лениво пробирался сквозь огромное окно, где переплёт рассохся и трещал, как старик, жалующийся на погоду. Я щёлкнула выключателем. Лампа над рабочим столом вспыхнула, разогнала сонную полутьму — этот свет всегда был чуть грязноватым, желтоватым, не спорил с солнечным, а скорее подыгрывал ему, добавляя ностальгии.

Я ступила на паркет, вытертый, местами с пятнами ниток, краски, даже каплями клея, и мне казалось, что пол хранил все разговоры, все страхи, все ссоры, что когда-либо звучали в этих стенах. Мастерская пахла хлопком, растворителем, кое-где — кофе, который мадам Шанталь варила на старой плитке, запах лавандового крема цеплялся за запястья. Прохлада гуляла, щекотала мои голые лодыжки; даже летом здесь всегда было чуть холоднее, чем нужно, но я уже привыкла к этому капризному сквозняку.

Я открыла окно — рама была тугая, шершаво скользила под ладонью, в трещинах застрял прошлогодний пух. За стеклом — тихая улочка, ещё не проснувшаяся, мостовая блестела после ночного дождя, кошка пробежала за мусорным баком, чёрная, с белой лапой. На подоконнике — фиалки в глиняных горшках, у одной сломан лист, я подняла его, потрогала — мягкий, прохладный, как папина ладонь во сне. Стопка выкроек с надписью «Не трогать, это Клара» — я хмыкнула, будто Клара могла запугать кого угодно этим почерком.

Медленно, почти замедленно, я разложила инструменты на столе: старинные ножницы с гравировкой — буква «Ш» на ручке, фарфоровая игольница с трещиной, потертый кожаный стул у окна, на котором я иногда засыпала после долгой ночи. Я провела пальцем по столу, ощутила вмятины, шершавость, следы чужих жизней. Катушки, пуговицы, бисер — всё на своих полках вдоль стен, но порядок здесь был условным, вещи жили своей жизнью, перемещались незаметно, как мысли в голове.

Я посмотрела на иголки. В детстве они казались мне змеями, опасными, холодными, готовыми укусить. Мама смеялась, потом раздражалась, потом просто махала рукой. Теперь иголки — мои союзницы, но иногда всё равно дрожь пробегала по пальцам, когда остриё касалось кожи. Забавно — страхи не исчезали, они просто меняли форму.

Скрип половиц — мадам Шанталь появилась в проёме, строгая, как школьная учительница. Серые волосы аккуратно уложены, на груди брошь с жемчугом, глаза — холодные, но не злые, скорее — оценивающие. Она кивнула:

— Bonjour, Вера.

— Bonjour, мадам, — ответила я, стараясь не выдать раздражения. Её взгляд скользнул по мне, по столу, по ножницам, будто проверяла, всё ли на месте.

— Сегодня будет много работы. Клара принесла новый заказ, — голос резкий, но в нём была забота, спрятанная глубоко, как конфета в кармане.

— Да, я видела её записку, — улыбнулась уголком рта, чтобы не казаться слишком дружелюбной.

— Ты не трогала её выкройки? — она чуть наклонила голову.

— Нет, мадам.

— Хорошо, — короткий вздох, как будто облегчение, но тут же взгляд стал строже: — Проверь катушки, вчера Лили оставила беспорядок.

Я кивнула, пряча раздражение. Лили всегда оставляла за собой следы — нитки, кусочки ткани, иногда даже свои заколки. Я собирала их в отдельную коробку, как трофеи. Катушки запутаны, одна пуста, другая с узлом. Я вздохнула. Мадам Шанталь наблюдала за мной, не вмешивалась, но я чувствовала её взгляд на затылке.

В этот момент появилась мама — Людмила. Она зашла молча, поставила свою коричневую сумку у двери. Лицо напряжённое, морщины будто углубились за ночь, глаза тусклые, походка тяжёлая. Она кивнула мадам Шанталь, потом мне, словно мы — чужие, и пошла к своему столу. Я ловила себя на том, что старалась не смотреть ей в глаза — боялась увидеть там то, что сама испытывала.

В мастерской наступила тишина, почти болезненная, слышно только строчку машинки и тиканье часов. Пыль в солнечном пятне на полу танцевала, как призрачные мотыльки. Я работала, машинально, не думая, руки сами находили нужные движения. Мадам Шанталь ходила вдоль столов, поправляла плечо манекена, поправляла мою руку:

— Не так, Вера. Вот, — она взяла мою кисть, двинула пальцы, словно я — кукла. Я кивнула, сдержала раздражение, прятала его под улыбкой. Мадам отпустила, взгляд её стал мягче:

— Ты быстро учишься.

— Спасибо, — ответила я, но голос был чуть глухим.

В какой-то момент я уколола палец — остро, будто иголка решила напомнить о себе. Я спрятала руку, дрожь в пальцах, кровь чуть выступила на коже, но я стёрла её лоскутком ткани, старалась не показать, что больно. Вспомнила, как папа хвалил меня за терпение, за аккуратность. Его голос — тёплый, бархатистый, как вечерний Париж. Тепло внутри сменилось тоской — ведь всё изменилось, он исчез, а я осталась с мамой, с её усталостью и немыми упрёками.

— Чай будете? — вдруг сказала мама, голос безжизненный, чашки звенели, когда она ставила их на стол. Я кивнула, не глядя ей в глаза.

— Merci, — мадам Шанталь благодарила, отпила из маленькой фарфоровой чашки. Вкус чая — горький, чуть терпкий, пах жасмином. Я вспоминала, как в детстве мы пили чай на кухне, папа рассказывал истории — про Москву, про снег, про то, как он встретил маму на танцах. Мама тогда смеялась иначе, по-настоящему.