Шелк может ранить

Глава 3

Поздний вечер. Не ночь, ещё не то время, когда город за окнами окончательно сдаёт себя тьме, а я — себе. Комната наполнилась вязким полумраком: свет фонаря на улице пробирался сквозь занавеску, оставлял кривую полосу на ковре, будто кто-то неаккуратно провёл кистью по холсту. Я сидела на кровати, закутавшись в старый плед с выцветшими цветами — розы, ромашки, какие-то неопознанные бутоны, всё это когда-то было ярко, теперь выцвело, как мои детские страхи. Плед пах прошлым: пылью, шерстью, чуть-чуть мятой, иногда мне казалось — даже папой, если долго вдыхать и закрыть глаза.

На столе — россыпь ниток, тетрадь с выкройками, стакан воды со слабым отражением ночника. Вода покачивалась, когда я двигала рукой — будто внутри тоже кто-то боролся с волнением. Я долго не решалась открыть письмо. Оно лежало между страниц тетради, жёлтая бумага, потёртые углы, чернила местами скучали по бумаге, размазались, как слёзы. Вечер тянулся, я медлила, будто могла оттянуть неизбежное — не открывать, не читать, не вспоминать.

Я слышала из кухни, как мать уронила ложку — глухой звук, потом её шаги, потом снова тишина. Пьер, кажется, ушёл в свою комнату, дверь закрылась, за ней — другой мир, в котором тоже не хватало слов. Я ловила себя на мысли: если бы сейчас заглянула Анна Кузнецова, она бы сказала: «Вера, нельзя держать в себе — письма надо читать сразу». Но я не Анна, я не умею сразу.

В комнате пахло бумагой, нитками, чуть-чуть — водой, как будто в ней растворилось всё, что я не решалась произнести. Я взяла письмо, ощутила его вес — лёгкий, почти ничего, но внутри он был тяжёл, как камень, который не сдвинуть.

Первое движение — осторожное, будто боялась порвать бумагу. Дрожь в пальцах, ногти короткие, но всё равно цеплялись за край конверта. Свет ночника — тёплый, желтоватый, он не освещал, а скорее согревал. В голове — мысли скакали, как дети во дворе: «А вдруг там что-то важное? А если я не готова? Почему он написал именно мне, а не маме?»

Я аккуратно раскрыла письмо, разглядела неровные строки — отец всегда писал так, будто спешил жить, будто слова могли убежать. Чернила — синие, местами размазаны, знакомый почерк, который я училась копировать в детстве, чтобы писать маме записки от его имени. Я улыбнулась — слёзы уже стояли в глазах, где-то между радостью и болью.

Приветствие — простое, домашнее: «Здравствуй, Верочка». Я читала вслух, шёпотом, чтобы комната не испугалась чужого голоса.

«У нас у моря всё по-старому, погода ветреная, в мастерской работа идёт медленно. Я устаю быстро, но стараюсь не показывать. Соседка принесла пирог, говорит, что скоро будут яблоки. Как ты?»

Я улыбнулась — голос его звучал, как будто он рядом, сидит на краю кровати, поправляет мне волосы, как в детстве. Я помнила — он всегда замечал, если я забывала заплести косу, мог аккуратно завязать ленточку, не рассыпая ни одного прядка.

Письмо продолжалось — медленно, будто дыхание.

«Ты стала взрослой, Верочка, я это чувствую. Мне иногда кажется, что я пропустил что-то важное — твои шаги, твои первые слова, твой первый страх. Но я вижу тебя в каждом твоём платье для куклы, в выкройках, которые ты рисуешь на уголке газеты. Ты умеешь делать красивое из простого — это редкое качество.»

Я улыбалась сквозь слёзы — он всегда замечал то, что другие не видели. Помнила, как однажды пришла к нему с куклой, платье было кривым, нитки торчали, а он сказал: «Это лучшее, что я видел — потому что ты делала это сама».

В комнате стало теплее, как будто ночью пришёл май. Я обняла плед крепче, пальцы дрожали, слёзы текли по щекам, но это было не горе, скорее — благодарность.

Последние строки — будто предупреждение, но не пугающее, а поддерживающее.

«Если что-то случится — знай, ты сильнее, чем думаешь. Я горжусь тобой, Верочка. Не забывай: всё, что ты делаешь — важно, даже если никто этого не видит. Если тебе будет трудно, просто вспомни, как мы гуляли у моря и собирали камушки. Я всегда с тобой.»

Я отложила письмо, держала ладонь на груди — там, где сердце стучало неровно, то быстро, то медленно. В голове — не слова, а голос. Тёплый, уставший, родной. Я пыталась вспомнить его лицо, но память подсовывала только детали: светлые волосы, добрый взгляд, руки, пахнущие деревом и табаком.

Я выключила свет — щелчок выключателя глухой, короткий, комната погрузилась в темноту, но свет фонаря всё ещё пробирался сквозь занавеску. Я лежала, не закрывая глаз — смотрела в потолок, считала неровности, как в детстве, когда боялась темноты. Теперь я боялась пустоты — той, что внутри, между словами, между вздохами.

Тетрадь с выкройками лежала открытой, на полях — мои каракули, заметки о новых фасонах, иногда — просто мысли, записанные в спешке. Я читала одну: «Сегодня мадам Шанталь сказала, что я слишком тороплюсь. Почему мне всегда хочется быстрее?» Не знала, ответа не было.

Стакан воды на столе — прозрачный, холодный, в нём отражался кусочек ночника, кусочек письма. Я взяла стакан, сделала глоток — вода горчила, может, потому что я устала, может, потому что в ней растворились слёзы.

В комнате было тихо, только где-то на улице скрипел фонарь — ветер тронул его, звук похож на вздох. Я вспоминала, как в детстве боялась ветра, казалось, он может унести меня, если открыть окно. Теперь мне хотелось, чтобы он забрал хоть часть тревоги.

Я положила письмо рядом с подушкой, тронула его краем ладони, будто могла передать тепло — надеялась, он почувствует, где бы ни был. На пледе — остатки ниток, розовая, зелёная, белая, я перебирала их, как чётки, вспоминала каждую историю, связанную с ними. Вот эта — для платья, которое я так и не закончила; вот эта — для куколки, которую подарила Пьеру; вот эта — осталась от маминого халата.

Плед тёплый, мягкий, но не спасал от пустоты. Я думала: если бы сейчас пришла Жюстин, она бы сказала: «Вера, надо идти гулять, хватит сидеть в комнате!» Но я не хотела никого видеть, не хотела говорить, даже самой себе.