Шелк может ранить

Глава 4

Утро всегда приходило в порт иначе, чем в городе. Свет не проникал сквозь облака — он скользил по мокрым плитам, цеплялся за ржавые пятна на кранах, будто день начинался не с солнца, а с гудка какого-то дряхлого судна, которого никто не ждал. Я помнила этот воздух: сырой, вязкий, с привкусом металла и соли, он обволакивал кожу и волосы, делал всё вокруг чуть тяжелее, чем обычно.

Где-то вдалеке трещали краны, слышались крики рабочих, щелчки зажигалок, вспышки сигаретного дыма, который тут не пах уютом, а просто добавлял к общей палитре грязи и усталости. Каменные плиты под ногами были скользкими от тины, тут и там лужи с радужной плёнкой машинного масла, пара капель скатывалась с подошвы, оставляя след.

Отец таскал ящики — лицо в поту, руки в синеве вен, глаза щурились на серые облака. Я видела его со стороны: спина чуть согнута, как будто он нес не только груз, но и всё, что не успел сказать нам — мне, маме, Пьеру. Он шёл вдоль причала, сапоги хлюпали по воде, в кармане — письмо для меня, я ещё не знала об этом, но оно уже грело ему грудь.

Рядом рабочие — кто-то матерился, кто-то смеялся, кто-то просто молчал и глотал сигаретный дым. Один — с красной кепкой — ворчал:

— Ночью опять дождь был, всё насквозь промокло. Краны заедают. Дюваль, ты масло проверил?

— Масло? Да кому оно нужно, если тут всё равно всё течёт, — отвечал ему другой, засовывая руки в карманы брезентовой куртки.

— А ты бы попробовал ночью тут постоять, — третий кивал в сторону причала, — ветер такой, что уши отвалятся.

Они говорили ни о чём, но в этих словах был весь порт, вся усталость, вся рутина. Отец слышал их, улыбался краешком губ, не вмешивался.

Ящик, который он тащил, скользил, цеплялся за край плиты — отец наклонился резко, на секунду замер, потом бросился помочь, чтобы никто не увидел, что трудно. В этот миг лицо его стало совсем другим — не рабочим, не отцом, а просто человеком, которому вдруг стало слишком тяжело.

Он схватился за грудь, сделал шаг, потерял равновесие. Всё вокруг шумело — треск кранов, гудки кораблей, крики рабочих — и никто не заметил, что один человек вдруг стал незаметным. Только рабочий на соседнем кране — высокий, с грязной рубашкой, — смотрел в сторону, увидел, как отец оседает, крикнул:

— Эй! Кто там?! Дюваль, ты что?

Крики раздались, но не сразу дошли до остальных — шум глушил всё. К телу подбежали, пытались реанимировать, звонили в "Скорую", кто-то матерился шёпотом, кто-то просто стоял и смотрел, будто ждал, когда всё вернётся на место.

Я слышала, как один рабочий, молодой, с тёмными руками, говорил другому:

— Слушай… Ты когда-нибудь думал, что всё вот так может оборваться? Просто… бах — и нет никого.

— Дурак ты, Жак, — отвечал тот, — не думай о таком.

Полиция приехала почти одновременно со "Скорой" — машины скользили по мокрому асфальту, тормозили резко, свет фар отражался в лужах. Всё выглядело буднично — мешки, масло, перчатки, кто-то нюхал воздух, морщил нос: «Соленое всё, не отмыть».

Тело накрыли брезентовой тканью, сапоги остались снаружи — чёрные, старые, с пятном на носке, которое я всегда ругалась, а отец смеялся: «Это мой знак, Верочка, чтобы не потеряться». Я видела, как один рабочий, тот с красной кепкой, взял письмо из кармана отца — на конверте моё имя, буквы чуть смазаны, но всё ещё читаемые.

Он протянул письмо полиции, та смотрела на конверт, на меня, потом обратно на рабочий стол, кивала — всё по инструкции.

— Это его дочь, — кто-то тихо сказал, — Верочка, кажется.

— Дети тут часто бывают? — спросил полицейский.

— Нет, — отвечал рабочий, — он всегда говорил, что семья — самое главное. Но сам всегда работал.

— Вот так оно и бывает, — полицейский вздохнул, записывал что-то в блокнот, щёлкал ручкой.

Порт продолжал гудеть, только вокруг стало немного тише — как будто все слышали, но делали вид, что ничего не случилось. Краны двигались медленно, контейнеры грохотали, где-то кто-то ругался на испорченную погоду. Я стояла в стороне, смотрела на сапоги, на брезентовую ткань, на письмо — и в голове пусто.

Пауза — долгая, вязкая. Рабочие переглядывались, кто-то отходил, кто-то закуривал. Отец лежал на плите, как будто спал, только тени вокруг слишком чужие.

— Кто-нибудь знает, как связаться с семьёй? — спросил полицейский.

— У него дочка Вера, и жена… Людмила, кажется. Они живут в старом доме у Сены, — отвечал рабочий, — я могу показать.

— Спасибо, — полицейский записал адрес, смотрел на меня: — Ты в порядке?

Я кивнула, но не чувствовала ни рук, ни ног. Всё вокруг — мокрое, скользкое, чужое.

— Если надо что-то взять… — сказал рабочий, — мы поможем. Тут его вещи, письмо…

Я взяла конверт — пальцы дрожали, бумага была холодной, как утро в порту. Внутри — слова, которых я боялась.

Рабочие расходились, кто-то молча, кто-то с короткими фразами:

— Сегодня дождь опять начнётся…

— Ты видел, как контейнеры ржавеют? Надо бы покрасить…

— После смены зайдём в кафе, у Мариетты хорошие булки.

— А мне всё равно, я домой, спать…

Порт жил своей жизнью — гудки, крики, треск, запах воды, масла, рыбы, всё смешивалось, становилось просто фоном. Я стояла у причала, смотрела на ржавый кран с облупленной краской, мешки у воды, лужи, в которых отражалось небо.

Капли масла на земле — тёмные, густые, как боль, которую нельзя смыть. Крик чайки — резкий, чужой, не похожий ни на один человеческий звук. Я слушала, как всё вокруг дышало — медленно, тяжело, будто порт сам переживал потерю.

Полиция ушла, рабочие разошлись, только я осталась. Сапоги отца всё ещё были видны из-под брезента, я хотела забрать их, но не могла сдвинуться с места.

Кто-то из рабочих сказал:

— Верочка, если что — приходи. Мы тут… поможем, если надо.

Я не ответила, смотрела на воду — она была солёная, густая, пахла потерей. В голове — не слова, а тишина, обрыв, пустота.