Шелк может ранить

Глава 13

В кафе пахло ванилью и корицей — густо, почти липко, как в детстве на кухне, когда мама пекла пироги, а я стояла у стола и смотрела, как она месит тесто. Я вошла, сразу почувствовала, как воздух здесь другой — не городской, а домашний, тёплый, наполненный чужими голосами, тихой музыкой и светом, который ложился на столы, будто кто-то специально расставил лампы, чтобы все выглядели красивее. Люсьен уже был у окна, сидел с чашкой кофе, на салфетке рисовал что-то тонким карандашом — линии, как нервы, острые, немного небрежные.

Я подошла, села напротив, скользнула ладонями по столу, почувствовала, как дерево отдаёт тепло. Сердце стучало быстро, но приятно — не тревога, а ожидание, как перед прыжком в воду.

— Ты рисуешь? — спросила я, чуть улыбаясь, чтобы скрыть волнение.

Он посмотрел на меня поверх карандаша, глаза чуть сузились, и в этом взгляде было всё: игра, интерес, усталость, а главное — внимание.
— Иногда, — сказал он. — Но чаще рисую одежду, чем лица. Хотя, если честно, хорошее платье — это тоже портрет.

Я смотрела, как он выводит линию воротника, чуть утрируя изгиб, и думала: а если бы мои эскизы были такими — смелыми, небрежными, живыми?

Музыка усилилась, официантка — Мариетта, веснушки, серьги в форме лимонов — поставила перед нами две чашки кофе и тарелку с бриошью.
— Сегодня у нас корица — свежая, как первый снег, — сказала она. — И попробуйте эклеры, они сегодня особенно удачные.

Я поблагодарила, Мариетта улыбнулась, скользнула взглядом по Люсьену — в её глазах всегда чуть больше понимания, чем требуется.

— А если платье — портрет, то что оно должно говорить? — спросила я, когда музыка стихла.

Люсьен рассмеялся, звук был негромким, бархатным, будто отдавал дань атмосфере кафе.

— Оно должно шептать о характере. Не спорить с телом, а поддерживать его… как хороший друг. Ты согласна?

Я провела пальцем по чашке, вспомнила, как мама говорила: мастерица не должна иметь длинных ногтей — они мешают душе чувствовать ткань.

— Я согласна, — сказала я. — Иногда мне кажется, что платье честнее, чем слова. По нему видно, кто ты… если не притворяешься.

— Ты часто притворяешься? — спросил он, взгляд стал мягче.

— Почти всегда, — призналась я. — Особенно, когда страшно.

Он задумался, убрал карандаш, взял чашку, посмотрел на меня поверх ободка.

— Я боюсь… потерять интерес к жизни. Стать одним из тех, кто всё уже видел и ничего не хочет. — Он замолчал, потом добавил: — И иногда боюсь одиночества, хотя всегда окружён людьми.

Я улыбнулась — так, чтобы не было видно зубов, чтобы это была улыбка только для него.

— Ты ведь не один, если можешь вот так просто говорить со мной, правда?

— Правда. Сейчас — точно нет.

Кто-то за соседним столиком уронил ложку, звон раздался неожиданно громко, потом стих, уступив место шёпоту. Музыка — старый джаз, ленивый, немного флиртующий — будто поддержала наш разговор.

Люсьен взял салфетку, повернул её, начал рисовать новый эскиз — на этот раз платье, длинное, с драпировкой. Я наблюдала за его рукой, за тем, как он ловит линию, как иногда морщит лоб, как карандаш скользит по бумаге.

— Какой твой любимый цвет? — спросил он, не отрываясь от рисунка.

— Зелёный… Нет, фиалковый… или тот, который появляется на коже после заката.

— Цвет заката? — он улыбнулся. — Редкий выбор.

— Я не люблю выбирать, — призналась я, — цвет должен быть не только на ткани, но и внутри.

— Ты поэт, — сказал он, — или просто романтик?

— Мне бы хотелось быть поэтом, но чаще я просто швея.

— Не скромничай, — он наклонился ближе, — в Париже лучшие поэты — те, кто умеет создавать руками.

Я улыбнулась, тепло от кофе разлилось по телу, каждый вдох стал чуть глубже, а улыбка перестала быть защитой.

— А твой цвет? — спросила я, чтобы вернуть равновесие.

— Чёрный, — ответил он, — но не потому, что мрачен, а потому что в нём можно спрятать всё, что хочешь. Чёрный — как ночь, как ожидание, как терпение.

— Ты умеешь терпеть?

— Иногда, — рассмеялся Люсьен, — но чаще предпочитаю действовать. Вот сейчас, например — я бы хотел пригласить тебя на прогулку после кофе. Как думаешь, хватит терпения дождаться меня у витрины с десертами?

Я засмеялась — искренне, без защиты. В этот момент свеча на столе дрогнула, а в витрине отразился мой смех, склонившийся над чашкой.

— Я могу попробовать, — сказала я. — Но предупреждаю: если десерты исчезнут, винить буду тебя.

— Тогда пойду спасать эклеры, — он встал, подошёл к витрине, начал выбирать.

Я смотрела, как он шутит с Мариеттой, как легко двигается между столиками, будто весь этот мир — его сцена. Внутри было тепло, немного тревожно, но приятно: как будто я снова учусь радоваться простым вещам.

Люсьен вернулся с тарелкой — два эклера, один посыпан шоколадом, другой — фисташками.

— На удачу, — сказал он, — выбирай.

Я взяла фисташковый, сахарная пудра таяла на языке. Он наблюдал за мной, чуть наклонив голову.

— Вкусно?

— Лучше, чем ожидала.

— Иногда ожидания мешают настоящему, — заметил он, — особенно если слишком много мечтаешь.

— А если не мечтать, то зачем жить?

— Ты умеешь спорить, Вера. Это опасное качество.

— Для кого?

— Для тех, кто привык побеждать.

Я засмеялась, почувствовала, как между нами растёт лёгкое доверие. За соседним столиком кто-то спорил о музыке, кто-то говорил о погоде, кто-то просто молчал.

— Ты всегда такой… — начала я, не зная, как закончить.

— Какой?

— Лёгкий, — сказала я после паузы.

Он посмотрел внимательно, чуть склонил голову.

— Нет, — признался он, — бывает, что я слишком серьёзный, слишком упрямый, слишком… опасный. Но рядом с тобой хочется быть другим.

Я задержала взгляд на его лице, в уголках глаз появилась тёплая искра.

— Я тоже, — сказала я, — рядом с тобой забываю, что надо защищаться.