Шелк может ранить

Глава 18

Вечер был насыщен влажным светом, улицы казались полированными до блеска: отражения фонарей в лужах, редкие машины, застывшие будто в нерешительности, а я — между двумя мирами, между мастерской и домом, между Габриэлем и Люсьеном. Папка с эскизами в руках, сумка давит на плечо, мысли путаются: что дальше, куда идти, кому доверять?

Я шла по бульвару, глядя, как прохожие растворяются в своих заботах, как пары спорят у витрин, как кто-то спешит, а кто-то намеренно замедляет шаг, чтобы не приходить домой слишком рано. В воздухе витал запах мокрой пыли, свежего хлеба из булочной, отдалённой горечи кофе, которую не успели допить.

В витрине отражалась моя фигура — усталая, скомканная, будто кто-то забыл расправить плечи. Я замедлила шаг, попробовала выпрямиться, но в голове всё равно звучал отголосок Люсьеновых слов: «Ты никогда не будешь готова». Это раздражало и вдохновляло одновременно.

У входа в редакцию модного журнала — толпа. Я знала, что там меня ждёт Рене Лапорт. Внутри — гул голосов, звон телефонов, запах бумаги и старого кофе, лампы, которые делают лица плоскими. Я нашла Рене у его стола, он листал какой-то каталог, пометки на полях, ручка за ухом.

— Привет, Вера, — сказал он, чуть улыбнувшись, — ты вовремя. Люсьен уже здесь?

Я оглянулась, заметила Люсьена у окна, он разговаривал с кем-то по телефону, привычно жестикулировал, будто дирижировал невидимым оркестром. В его движениях была уверенность, которой мне не хватало.

Рене положил каталог на стол, жестом пригласил меня сесть.

— Я видел твои эскизы, — начал он, — в них есть что-то личное. Это редкость. Мода любит говорить о себе, а ты будто споришь с ней.

— Я не умею делать иначе, — сказала я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрожал. — Иногда боюсь, что это никому не нужно.

— Нужна честность, — ответил Рене, — не стиль. Я видел много молодых, но ты… — он замолчал, посмотрел на меня долгим взглядом, — ты не боишься ошибаться так, чтобы это было видно.

В этот момент к нам подошёл Люсьен, улыбка на лице — маска, под которой пряталась усталость. Он положил папку с моими эскизами на стол, расправил пальцами листы, как будто готовился к покеру.

— Вот, — сказал он, — это то, что я обещал. Смотрите.

Рене листал наброски, задавал вопросы, иногда просто молчал. Я наблюдала, как Люсьен ловко уводит разговор в нужную сторону, подчеркивает то, что выгодно ему, а не мне. Паузы становились всё длиннее, а внутри росло ощущение, что я наблюдаю за собой со стороны.

— Ты не боишься потерять себя? — спросил Рене, вдруг переведя взгляд с Люсьена на меня.

— Боюсь, — сказала я, — но если не рисковать, то зачем всё это?

Он кивнул, улыбка стала чуть теплее.
— Хорошо. Я хочу взять пару твоих эскизов для статьи. Но мне нужно знать, что ты готова быть не просто именем на листе, а частью истории.

Я смотрела на свои руки, на короткие ногти, на папку, где хранились мои ночи, мои тревоги, моя радость и страх.

— Я готова, — сказала я, — даже если завтра всё изменится.

Рене записал что-то в блокнот, потом встал, пожал мне руку — крепко, как будто передавал часть своей уверенности.

— Тогда до встречи на показе, — сказал он, — и не забывай: честность — твоя сила.

Люсьен стоял рядом, смотрел на меня чуть иначе, чем обычно — в этом взгляде было не только интерес, но и вызов.

— Ты удивляешь меня, — тихо произнёс он, когда мы остались одни, — я думал, ты сломаешься.

— Я не сломаюсь, — ответила я, — даже если придётся начинать заново.

Вечер за окном сгустился, лампы в редакции стали ярче, лица вокруг — жёстче, а внутри меня стало чуть легче. Я собрала папку, поблагодарила Рене, кивнула Люсьену, вышла на улицу, где дождь снова начинал накрапывать.

Париж дышал, шумел, светился отражениями. Я шла по мокрому асфальту, слышала свои шаги, чувствовала, как каждая капля превращается в новое начало.

Всё только начиналось.