Шелк может ранить

Глава 19

Вечер забрался в комнату, как вор, — не спросил разрешения, не оставил ни единой щели для воздуха. Я вошла, не раздеваясь, куртка соскользнула на пол, а я не подняла — пусть валяется. На полу — эскизы, скомканные, с пятнами чая, некоторые раздавлены каблуком, чужие, будто их рисовала не я, а кто-то другой, у кого давно нет сил ни мечтать, ни спорить.

Я прошла по ковру, чувствовала, как ступни цепляются за бумагу, слышала сухой шорох — эскизы шевелились, не желая быть раздавленными. На столе — чашка, пустая, звякнула, когда я села на кровать, согнула спину, уткнулась подбородком в колени. Внутри — только боль, только злость, только пустота. Я попыталась закричать, но получилось что-то хриплое, сдавленное, как будто голос тоже устал.

— Вот опять, — шепчу. — Ты доверилась. Ты показала. И что? Тебя нет. Всё у других. Всё продано. Что делать, Вера?

Старые мысли, как мыши, бегут по кругу. Я подняла один из эскизов — розовая ткань, рукав будто кричит, линия уходит в ночь. Я помню, как рисовала его — когда Пьер спал, мама ворочалась в кресле, как будто дом был наполнен страхом, но я верила, что можно победить. Теперь — только бумага, только пятно, только боль.

Дверь скрипнула, будто напоминая: не одна. Людмила вошла — тяжёлая походка, морщины, губы поджаты, взгляд усталый, но в глазах — что-то острое, опасное.

— Опять разбросала? — говорит, не приветствуя. — Думаешь, кто-то придёт и соберёт за тобой?

Я молчу, смотрю на руки — они грязные, ногти короткие, под ними серая пыль.

— Сколько можно, Вера? Ты научишься держать себя в руках? Или ждёшь, что я буду вытаскивать тебя из ямы?

Я сжимаюсь, слова режут, как ножницы по ткани.

— Я не жду, — говорю, голос дрожит, — я… пыталась.

— Пыталась? — она смеётся, зло, — Пыталась нарисовать ещё одну мечту? Мечты — для богатых. Ты думаешь, вырвешься? Смотри на этот бардак, на эти эскизы — кому они нужны? Сколько я работала, чтобы ты могла тратить время на свои глупости?

Слёзы подступают, но я держусь.

— Я… — начинаю, — Я хотела…

— Хотела? Быть знаменитой? Быть лучше меня? Думаешь, я не помню, как ты в детстве рвала мои выкройки? Всегда была эгоисткой. Только о себе.

Я смотрю на её руки, когда-то шили для меня, теперь только упрёки.

— Я не думала только о себе, — говорю тихо, — я хотела, чтобы нам было легче. Чтобы ты гордилась мной.

— Гордиться? Я устала гордиться. Жду, когда ты приведёшь кого-то, когда покажешь успехи. Всё, что умеешь — жаловаться, рисовать, плакать. Даже не умеешь защищать себя.

Я опускаю голову, слёзы текут, не вытираю — пусть видит.

— Меня предали, — говорю, — меня забрали, меня использовали. Я не виновата.

— Не виновата? Кто виноват? Я? Пьер? Город? Ты ищешь виноватых, а сама ни разу не пробовала бороться по-настоящему. Жизнь — это не показ. Никто не скажет: “Браво, Вера!” Ты знаешь, сколько раз я унижалась, чтобы нам дали работу?

Эскиз в руке — бумага смялась, линии исчезли.

— Я не хочу просить, — говорю, — я хочу делать. Я хочу быть…

— Быть? Быть слабой? Быть той, кого все жалеют? Я устала жалеть тебя, Вера. Я устала слушать твои истории о моде, о Люсьене. Даже друзей не умеешь выбирать.

Я зарыдала — громко, беззвучно, как будто внутри что-то сломалось. В комнате стало ещё душнее, окно запотело, свет лампы дрожал на потолке.

— Ты… — начинаю, — Ты никогда не верила в меня.

Людмила встала, подошла к двери, посмотрела тяжело, но в глазах — тень жалости.

— Я верила, — сказала, — когда ты была маленькой, когда смеялась, когда помогала шить. А теперь… я не знаю, во что верить.

Я осталась одна, комната — тесная, грязная, эскизы — разбросаны, воздух — тяжёлый, окно — мутное. Я сидела на кровати, тяжело дышала, слышала, как сердце бьётся, как пальцы дрожат.

Внутри — ярость, боль, унижение. Я хотела разбить всё, выбросить эскизы, закричать на весь дом, исчезнуть. Но просто сидела, смотрела на руки, на слёзы, на бумагу, на свет.

— Не сейчас. Не здесь. Ты не умрёшь. Ты не исчезнешь. Ты не прекратишь мечтать.

Я взяла эскиз, погладила пальцем, почувствовала, как бумага дрожит, как линии исчезают. Смотрю в окно, на мутный свет, на ночь, на двор, где всё тихо.

В комнате — только моё дыхание, только шорох бумаги, только скрип двери. Я лежала на кровати, не двигалась, только слушала, как дом дышит, как мысли бегут кругами.

Ничего не закончено. Боль — не конец. Тишина — просто пауза.