Шелк может ранить

Глава 29

Я вошла в комнату, где стены были обиты серым материалом — плотным, будто туман, который не рассеивается даже при ярком свете. Здесь не было ни окон, ни привычных трещин в штукатурке, только ровные поверхности, свет от ламп — мягкий, но настойчивый, и запах: пластик, свежие кабели, кофе, едва заметные духи, которые оставили ведущие перед эфиром. На столах — микрофоны с красной лампочкой, тонкие наушники, листы с распечатками, за стеклянной перегородкой — операторы, их лица казались невидимками, полузабытой частью механизма.

Я села у стены, в самом углу, где свет был чуть слабее, а воздух — тише. Сердце стучало, как в детстве перед экзаменом, ладони потели, хотя температура в комнате была идеальной — ни жарко, ни холодно. Мне хотелось стать незаметной, раствориться в этих серых стенах, но волна тревоги поднималась выше — с каждым щёлчком кнопки, с каждым глухим гулом вентиляции.

Рене Лапорт сидел за столом, выпрямленный, в классическом костюме: очки на цепочке, ухоженная борода, лёгкая улыбка. В его руках — листы с заметками, на которых я заметила своё имя, а рядом — чашка с кофе, давно остывшим, но всё ещё источающим аромат бодрости. Он говорил с ведущей, которая поправляла микрофон, проверяла звук, бросала короткие взгляды на стеклянную перегородку, за которой операторы жестикулировали, обсуждая что-то на жестах.

Я слышала, как ведущая начала эфир — голос был ровным, чуть натянутым, будто натянутым на струну.

— Сегодня у нас в гостях известный критик моды, Рене Лапорт. Мы говорим о новых именах, о скандалах, о праве на успех и о том, почему одни становятся звёздами, а другие исчезают в тени.

Щёлкнула кнопка, лампочка загорелась ярче, в комнате стало ещё тише. Я услышала, как Рене отвечает — спокойно, с той самой иронией, которую я запомнила с первой встречи.

— Мода всегда была ареной для страстей, — сказал он, — но настоящая сила проявляется не в скандалах, а в умении выстоять, когда вокруг бушует шторм. Вера Алексеева — один из тех людей, о которых хочется говорить, даже когда шум вокруг слишком громкий.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — благодарность, тревога, желание плакать. Я провела рукой по листу своих заметок, которые принесла с собой — на всякий случай, если захотят пригласить меня к микрофону.

В эфире зазвучала музыка — короткая, словно вздох. Ведущая улыбнулась, спросила:

— А если всё, что говорят, правда? Как отличить талант от мифа?

Рене усмехнулся.

— Очень просто, — сказал он, — талант всегда оставляет след. Не в газетах, не в заголовках, а в людях. Я видел, как Вера работает — день за днём, без права на ошибку, без поддержки, которую получают многие. Её вещи не похожи на то, что делают остальные. В них — голос, в них — характер, в них — риск.

Я слушала, как его слова проникают в пространство комнаты — с каждым новым предложением волнение уходило, уступая место тому странному чувству, когда тебя действительно видят.

Ведущая кивнула, записала что-то на листе.

— Но ведь сейчас много говорят о скандалах, — сказала она, — и критика бывает жестокой. Не слишком ли опасно поддерживать новые имена?

Рене поднял глаза, посмотрел на оператора за стеклом, потом на микрофон, будто хотел, чтобы его услышали не только в этой комнате.

— Опасно не поддерживать, — сказал он, — потому что тогда мы теряем будущее. Да, были публикации, были обвинения — но ни одно слово Сержа не перечёркивает труд, который я видел у Веры. Я не говорю о безупречности, я говорю о честности.

Я сжала ладони, почувствовала, как ногти впиваются в кожу. Хотелось вскочить, сказать спасибо, но я боялась нарушить тишину, нарушить тот ритм, который создавал эфир.

Ведущая улыбнулась, взглянула на лист с вопросами.

— А вы сами сталкивались с несправедливостью?

Рене рассмеялся — коротко, спокойно.

— Каждый, кто работает в моде, сталкивался с ней. Но вопрос не в том, как тебя критикуют, а в том, как ты отвечаешь. Вера отвечает работой, не словами.

За стеклом оператор показал жест — звонок от слушателя. Ведущая кивнула, включила связь. В голосе — шум улицы, отдалённый, но настоящий.

— Здравствуйте! Я хотела бы сказать, что работы Веры — единственное, что вдохновляет меня сейчас. Пусть говорят что угодно, но я верю в неё.

Я почувствовала слёзы — смешные, радостные, горячие. Я улыбнулась, попыталась вытереть глаза так, чтобы никто не заметил.

Рене поклонился в сторону микрофона — жест был изящным, чуть театральным.

— Спасибо вам, — сказал он, — именно такие слова и есть настоящая критика. Не журнальные заголовки, а голоса людей.

Ведущая улыбнулась, переключилась на следующий вопрос.

— А что вы скажете тем, кто сомневается? Тем, кто привык верить скандалам?

Рене стал серьёзнее, голос стал твёрже.

— Пусть сомневаются, — сказал он, — это их право. Но я всегда предпочитаю увидеть работу своими глазами. Если бы все критики были так же честны, как наши слушатели, у Веры было бы меньше врагов.

В этот момент оператор показал жест — следующий звонок, мужской голос, хриплый, с акцентом.

— Я не люблю моду, но видел одну из коллекций Веры. Это что-то другое. Не знаю, как назвать, но там есть что-то, что заставило меня задуматься.

Рене улыбнулся, в глазах — благодарность.

— Вот именно, — сказал он, — работа должна заставлять задуматься. А если она вызывает спор — значит, она живая.

Ведущая кивнула, посмотрела на меня — коротко, с сочувствием.

— А если бы Вера была здесь, что бы вы ей сказали?

Рене задумался, провёл рукой по листу с заметками.

— Я бы сказал: продолжай. Не слушай тех, кто хочет затушить твой свет. Мода — это не только платье, это голос. И у тебя он есть.

Я почувствовала, как в груди становится легче, как кофе пахнет сильнее, как свет становится теплее.

За стеклом оператор улыбнулся, показал «палец вверх». Ведущая выключила микрофон, эфир ушёл на паузу, в комнате стало чуть шумнее — щёлканье кнопок, жужжание вентиляции, тихий разговор между операторами.