Шёлковая вдова

Глава 1. Шёлковая вдова

Шёлк никогда не лежал спокойно. Даже когда его сворачивали в ровные тяжёлые рулоны и укладывали на широкую дубовую доску, прижимая к краям небольшими мешочками с песком, он всё равно пытался ускользнуть из-под пальцев, поймать свет и вернуть его человеку уже изменённым — то золотистым, то холодным, похожим на воду в Арно перед рассветом. Ливия Бенчи любила это непостоянство. Ей нравилось, что дорогая ткань не терпела грубых рук и торопливости, что её нельзя было заставить повиноваться одним усилием воли. Шёлк требовал внимания, терпения и почти ласки, но отвечал на них щедро: ложился мягкими волнами, принимал тончайший стежок и умел превращать обыкновенную комнату в мастерской в нечто похожее на часовню, если солнечный луч падал на него под правильным углом.

В то утро солнце падало правильно. Оно проникало сквозь высокое окно, разрезанное деревянной решёткой на небольшие прямоугольники, и медленно двигалось по ткани, разложенной на столе перед Ливией. Цвет заказчица назвала небесным, однако небо над Флоренцией редко бывало таким. В нём почти всегда оставалась примесь пыли, дыма от очагов, тумана над рекой или осенней сырости, въедавшейся в стены домов. Этот оттенок скорее напоминал Ливии о тонком стекле в окнах богатых палаццо или о краске, которой художники изображали одежды Мадонны, если заказчик не жалел денег на хороший пигмент.

— Не тяни слишком сильно, — сказала она, не поднимая головы. — Здесь нить должна лежать свободнее. Иначе лепесток станет похож на коготь.

Лучия мгновенно ослабила пальцы и осторожно провела ими по краю вышивки, словно могла исправить одну ошибку одним прикосновением.

— Я почти не тяну.

— Почти — это слово для тех, кто хочет получить оплату почти полностью.

Лучия вздохнула, однако возражать не стала. За два года она научилась различать интонации старшей сестры и понимала, когда за сухостью скрывается настоящее раздражение, а когда Ливия просто не позволяет себе говорить мягче, чем требует работа. Сегодня она была спокойна. Даже слишком спокойна, как становилось с ней всякий раз, когда денег в ящике под счётной доской оставалось меньше, чем обязательств, назначенных на ближайшую неделю.

Мастерская уже проснулась окончательно. В соседней комнате Марта Ринальди наставляла двух младших девушек, которые никак не могли уложить золотую тесьму ровно вдоль края церемониального покрывала. Из глубины дома доносился тяжёлый деревянный стук: ученик хозяина соседней лавки перетаскивал ящики, время от времени задевая ими стену. С улицы поднимался гул раннего города — крики разносчиков, скрип колёс, резкие голоса погонщиков, звон посуды из таверны на углу. Флоренция начинала день не молитвой и не торжественным колокольным звоном, а торгом. Даже там, где говорили о красоте, вере или семейной чести, всё рано или поздно сводилось к тому, кто кому должен, сколько стоит локоть ткани и сколько времени можно заставить человека ждать уплаты, прежде чем он начнёт умолять.

Ливия знала эту музыку лучше, чем ей хотелось бы. За последние два года она научилась узнавать приближение кредитора по манере стучать в дверь, отличать покупателя от любопытного прохожего по тому, как долго он задерживал взгляд на вывеске, и чувствовать приближение нового долга раньше, чем писец успевал назвать сумму. Когда умер Марко, ей казалось, что самым страшным окажется одиночество. Она представляла себе вечера в пустой комнате, чужие сочувственные голоса, холодную половину постели и необходимость просыпаться в доме, где больше никто не смеялся слишком громко и не оставлял сапоги посреди комнаты. Всё это действительно было. Но поверх печали очень скоро легло другое — более тяжёлое, грубое и ежедневное: счета, долговые расписки, незавершённые заказы, исчезнувшие поставщики и мужчины, которые заходили в мастерскую с выражением терпеливого превосходства, словно заранее знали, что вдова рано или поздно сдастся.

Она не сдалась.

Поначалу даже Марта смотрела на неё с сомнением. Не потому, что не уважала Ливию, а потому, что слишком хорошо знала устройство мира. Женщина могла великолепно вышивать, различать десятки оттенков красного и без ошибки определять качество ткани на ощупь. Она могла вести хозяйство, воспитывать детей, пережить смерть мужа и снова выйти замуж, если найдётся подходящий человек. Но держать мастерскую, спорить с торговцами, нанимать работников, требовать оплату с богатых клиентов и не позволять кредиторам разобрать имущество по частям — это считалось почти неприличным проявлением упрямства. Словно сама способность женщины выжить без нового покровителя была вызовом, который мужчины принимали на свой счёт.

Ливия выдержала первые месяцы за счёт злости. Потом злость стала привычкой, привычка — порядком, а порядок наконец начал приносить деньги. Небольшие. Недостаточные. Однако свои.

Она провела пальцем по вышивке и нахмурилась. Лепесток действительно лежал не так, как следовало.

— Распусти три последних стежка.

Лучия вскинула голову.

— Три? Но никто не увидит.

— Мы увидим.

— Никто, кроме нас.

— Этого достаточно.

Сестра открыла рот, собираясь возразить, но в этот момент из соседней комнаты появилась Марта. Она двигалась стремительно, тяжело ступая по деревянному полу, и даже в покое напоминала человека, который привык идти против ветра. Её густые тёмные волосы уже заметно поседели у висков, рукава простого коричневого платья были закатаны почти до локтей, а на среднем пальце правой руки темнел след от иглы, въевшийся в кожу так глубоко, что, казалось, останется с ней до конца жизни.

— У нас гостья, — сообщила она. — Не из тех, кому можно крикнуть, чтобы подождала возле двери.

Ливия медленно выпрямилась.

— Имя?

— Мадонна Катерина Торнабуони. С двумя служанками и мальчиком, который держит коробку так, будто внутри мощи святого.

Лучия замерла с иглой в руке.

— Торнабуони?

— Именно это имя я и сказала, дитя. Не заставляй меня повторять слова, которые я ещё не успела забыть.