Шёпот алых лепестков

Глава 1. Красные нити судеб

Сакура проснулась за час до рассвета, когда храм Инари ещё тонул в густом молоке тумана, а небо только начинало сереть над вершинами криптомерий. Она всегда просыпалась первой. Не потому, что этого требовал устав, и не потому, что мастер Рикен наказывал за опоздания, хотя наказывал он часто и с изобретательной жестокостью, а просто потому, что сны стали невыносимыми.

Ей снились нити. Тонкие, светящиеся, багряные в полумраке, они тянулись от каждого живого существа куда-то вверх, пронзали крыши, облака, само небо. Во сне Сакура могла дотронуться до любой из них и почувствовать то, что чувствовал их обладатель. Старая монахиня с восточного крыла испытывала боль в коленях и тоску по умершему сыну. Молодой послушник Рэн думал о ней, о Сакуре, думал с тем оттенком стыдливого желания, от которого её мутило. А мастер Рикен... Его нить была чёрной. Не багряной, не алой, а именно чёрной, как запёкшаяся кровь, и когда Сакура касалась её во сне, она не чувствовала ничего. Только холод.

От этого холода она и просыпалась.

Девушка откинула грубое одеяло и села на футоне, потирая левое запястье. Рука ныла. В последние недели боль стала постоянной, тупой, глубокой, словно в костях поселилась сырость. Сакура посмотрела на тонкую кожу, под которой проступали голубые жилки, и ей показалось, что там, в глубине, что-то шевелится. Она тряхнула головой, отгоняя морок. Свеча давно погасла, но темнота ей не мешала: в храме Инари она прожила всю свою жизнь, пятнадцать лет, и могла пройти от циновки до двери с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись.

Она надела нижнее кимоно, затянула оби, сверху набросила хаори с вышитым на спине знаком храма, девятихвостой лисой, обернувшейся вокруг тории. Вышивка была старой, нити потускнели, но всё ещё можно было различить каждую из девяти ветвей хвоста, изогнутых в причудливом танце. Сакура иногда думала, что если слишком долго смотреть на этот узор, лисы начинают шевелиться. Она старалась не смотреть.

Храм просыпался медленно. Сакура вышла во внутренний двор, где уже журчала вода в каменной чаше для омовений. Она зачерпнула ледяную воду, плеснула в лицо. Холод обжёг кожу, прогнал остатки сна. В отражении на тёмной воде она увидела своё лицо: слишком бледное, с острым подбородком, слишком большими глазами и волосами цвета воронова крыла, которые она заплетала в тугую косу, чтобы не мешали во время службы. Красивое лицо, говорили редкие паломники. Лицо кицунэ, шептались деревенские старухи за её спиной. Сакура не обижалась. Она действительно не знала своих родителей, её нашли у ворот храма младенцем, завёрнутой в алый шёлк. Алый шёлк, который не горит и не намокает. Мастер Рикен хранил его у себя в покоях, но никогда не показывал Сакуре.

Жрица, из которой ничего не выйдет.

Так сказал о ней мастер на прошлой неделе, когда Сакура перепутала слова молитвы. Не перепутала, просто запнулась, потому что в тот момент увидела, как от старого кипариса у южных ворот отделилась тень и шагнула в мир живых. Тень была похожа на женщину с волосами до земли, и Сакура слишком долго смотрела на неё, забыв о ритуале. Мастер Рикен заметил и потом, вечером, заставил её переписывать сутры до тех пор, пока пальцы не онемели.

Ты слишком много смотришь по сторонам, Сакура. Твой дар, это не дар. Это трещина в душе, через которую в наш мир просачивается скверна. Если не научишься её закрывать, однажды она поглотит тебя.

Она помнила каждое слово. Помнила сухие пальцы мастера, сжатые на её плече, и его глаза, чёрные, глубокие, без проблеска тепла. Рикен был справедлив, она не могла сказать иначе. Он воспитал её, дал кров, научил читать старые тексты и обращаться с ритуальным оружием. Он никогда не бил её без повода. Но и ни разу не улыбнулся за все эти годы. Когда другие послушники играли в саду или слушали истории старого повара о войнах кланов, Сакура сидела в библиотеке и учила наизусть свитки, написанные на языке, на котором уже тысячу лет никто не говорил.

Сегодня был особенный день.

Сакура выдохнула, и пар от её дыхания повис в воздухе белым облачком. Осень в этом году пришла рано, слишком рано даже для гор. Красные листья клёнов уже начали осыпаться, засыпая дорожки храма алыми коврами, и старый садовник ворчал, что это дурной знак. В день совершеннолетия Сакуры, пятнадцатого числа осеннего месяца, храм готовился к ритуалу Очищения. Ритуалу, который должна была пройти каждая жрица, прежде чем получить благословение богини Инари и право носить священное оружие.

Сакура ждала этого дня с самого детства. И боялась его так же сильно.

В утреннем тумане послышались шаги. Девушка обернулась и увидела Рэна, молодого послушника, который спешил к ней через двор, путаясь в слишком длинных рукавах. Рэну было семнадцать, он был высоким, нескладным, с вечно растрёпанными волосами и доброй улыбкой. Единственный из всех, кто разговаривал с Сакурой не как с чужой или проклятой, а как с обычным человеком. Она знала о его чувствах, но ничего не могла с этим поделать.

Сакура-сан! Мастер Рикен зовёт вас. Он в главном зале. Говорит, срочно.

Что-то случилось?

Не знаю. Рэн отвёл взгляд, и она заметила, что его руки дрожат. Там какой-то человек. Не из наших. Он пришёл перед рассветом, весь в дорожной пыли, и потребовал встречи с мастером. Они говорили около часа, а потом мастер велел позвать вас.

Сакура кивнула и направилась к главному залу. Что-то было не так. В храм редко приходили чужаки, разве что заблудившиеся крестьяне или паломники, но паломники не являются до рассвета и не требуют встречи с настоятелем. К тому же сегодня, в день ритуала, в храме не должно было быть посторонних. Так гласили правила.

Главный зал встретил её полумраком и запахом сандалового дыма. Огоньки масляных лампад дрожали на алтаре, освещая статую богини Инари, прекрасной женщины с лисьими ушами и длинным мечом в руках. Перед алтарём, на коленях, сидел мастер Рикен. Его прямая спина, седые волосы, собранные в строгий пучок, знакомый узор хаори. Рядом с ним, скрестив ноги, сидел незнакомец.