Шепот ковыля. Сказ о скифской целительнице.

Глава 1.

Скифы были хозяевами вольных степей. Их домами были кибитки на колёсах, их улицами — бескрайние ковыльные просторы, их храмами — само небо с бесчисленными звёздами. Они рождались в седле, учились стрелять из лука раньше, чем твёрдо стоять на ногах, и верили: смерть в бою — лучшая участь для мужчины, а дар исцеления — священное бремя для женщины.

Они кочевали — вечно, непрестанно, - следуя за табунами коней, за отарами овец, за сменой времён года. Времена года указывали путь - где пасти скот, где разбивать становище, где возводить высокие курганы с каменными бабами над могилами умерших. Их жизнь была движением. Их судьба — ветром, который не знает покоя.

Но в этой вечной круговерти, в этом бесконечном танце кочевий, были места, которых они избегали. И одно из таких мест затерялось среди бескрайней ковыльной степи, где ветер гнул травы, словно спины коней под седоком. Сюда не доносился топот копыт больших отрядов. Сюда не сворачивали торговые пути. Даже птицы, говорят, облетали это место стороной. В самом сердце этой неведомой земли стояло дерево. Одно-единственное на многие дни пути. Звали его Ара-Терек. Оно возвышалось над степью, как чёрный утёс над ковыльным морем, и всякий, кто видел его издали, невольно придерживал коня и вглядывался вдаль, пытаясь понять: что же там, у этих корней, заставляет саму землю дышать иначе?

Корни Ара-Терека уходили глубоко под землю — туда, где спала древняя сила, где текли подземные реки, где обитали духи предков, не видевшие солнца тысячи лет. Говорили, что корни эти достают до самого края мира мёртвых, а потому дерево стоит на границе между жизнью и смертью. Кора его хранила жар тысячи солнц, а листья, серебристые снизу и тёмные сверху, шептали на ветру имена ушедших — тех, кто переступил порог и не вернулся. Ветви Ара-Терека не росли вширь, как у других деревьев, а стлались по сторонам, словно пытались обнять всю степь разом. В ясные дни они отбрасывали длинные, причудливые тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью — то сжимались, то расползались, то складывались в знаки, понятные только посвящённым. А в ночи, когда луна поднималась высоко и заливала степь серебряным светом, дерево начинало светиться — слабо, едва уловимо, но достаточно ярко, чтобы путник, заблудившийся в степи, мог разглядеть его за много поприщ и понять: он не один.

У этого дерева, под его раскидистой кроной, возникло поселение, которого не было ни на одной карте. Сначала здесь поставила свою кибитку старая энэрея — колдунья. Она выбрала это место не случайно: всё, что варила и настаивала старая энэрея в своём медном котле, всё, чем она врачевала хворь и отводила порчу, имело в своей основе дары Ара-Терека. И не сдвигалась с места кибитка старой колдуньи. Где вросли корни Ара-Терека, там и её судьба пустила свой незримый стебель. С годами вокруг её жилища начали оседать люди. Одним нужны были постоянные отвары — хворь въелась в кости, и без трав Ара-Терека они не могли дышать полной грудью. Другие находили здесь покой, которого не знали в вечной погоне за пастбищами и водой. Были среди них и те, чья душа сломалась от потерь, и те, чья рука была тяжка на подъём, и те, кого изгнали из родов за немощь или дурной глаз. Тут никто не требовал от них воинской доблести или жертвенного скота. Достаточно было не мешать старухе собирать кору в положенный час и не загрязнять ручей, из которого она черпала воду для зелий.

И — странное дело — ни одна дружина, ни один алчный басилевс (басилевс - глава союза племен), ни разбойный отряд, рыскавший по степи в поисках лёгкой добычи, не приближались к этому месту с мечом. О нём ходила молва, что оно заговорено, что сама земля здесь помнит шаги древних жриц, а воздух пропитан такой силой, что неосторожный воин, поднявший руку на обитателей этого аила, к утру найдёт своих коней мёртвыми, а меч — рассыпающимся ржавчиной в ножнах.