Шепот ледовых пустошей

Глава 9

Хорошо, что по дороге никто не встретился. И хорошо, что Ингмар, который когда-то и показал сестре щель под крышей дома старейшин, был наказан и теперь дулся под присмотром Акку. Потому что иначе обязательно пробрался бы вместе с ней, чтобы посмотреть, что происходит там, куда их не приглашали. Ветка дерева, на которой угнездилась Кеа, была не особо толстой, и вдвоем их с братом не выдержала бы. И так пришлось едва дышать, и из опасения, что она сломается, и тогда придется как-то объяснять, что она здесь вообще делает, когда всех женщин разогнали по домам. И потому, что слышно было не очень хорошо, приходилось прислушиваться. Но слова Авара слышала не только она – вся площадь.
Поэтому сейчас приходилось скользить от одной тени к другой, разве что стараться не попасть на глаза тем из воинов, которых остались сторожить площадь, будто это помогло бы, реши южане напасть. Им она не верила, как не верил и ни один житель деревни, но если шаман ручается, то… Его слово порой было решающим, а значит, пустынники останутся. И этот темноглазый гладколицый мальчишка будет приходить к ним домой. Да, он будет не один, но Кеа понимала, что не ради рыжего дед всё это затеял. Ему зачем-то нужно, чтобы именно этот южанин, которому остальные пришлые кланялись, будто он был величайшим воином, учил её. И что, что он сын их короля? У конунга только сыновей столько, что не хватит пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать! Если каждому оказывать такие почести, ни на что другое времени не останется.
К тому же, хоть соглашалась, что учиться владеть даром нужно, иначе когда-нибудь не только выдаст себя, но и погубит ещё кого-то, но…
Авар сказал правду. И Линискеа видела одобрение и поддержку на лицах прочих старейшин, и хоть понимала, что свадьбе с Олисом не быть, о ней и так болтают всякое. Теперь вовсе живого места не оставят, злословя и за спиной, и в лицо.
Оттого было ещё обиднее, что ни единого повода для этого Кеа не давала. Она не позволяла ничего лишнего тем парням, которые оказывали знаки внимания внучке шамана, всегда вела себя осторожно и сдержанно, теперь же придется делать вид, что не слышит шепотков и смешков, хотя не расслышать их будет невозможно…
Сморгнув злые слезы, Кеа на мгновение остановилась, поняв, что в сердцах убежала едва ли на другой конец деревни. Там, где за кольями ограды вздыхало море. Оно звало, и Линискеа едва не отозвалась на его зов.
Зачем всё это?
Хорошо, она научится управлять этой странной и страшной силой, а дальше? Что будет там, за кромкой горизонта? Её там никто не ждет. И вряд ли найдется место, где ей будут рады. В Аскейме не найдется деревни, где не попытаются убить ненавистную хейду.
Дед не говорил этого прямо, но Кеа догадывалась, что должна уйти с южанами. Зачем? И ведь не ответит же…
А к морю идти неразумно. Даже в обычное время она делала это тайком, а сейчас никто в деревне не спит, по всей округе патрули, да и те южане, которые не пришли с сыном правителя на площадь, вряд ли почивают в своих кроватях.
И не стоит девице в такое время бродить в темноте одной, а то потом и на сплетни не нужно будет обижаться.
Всё же её заметили. Уже возле самого её дома, куда она пробралась кружным путем, замирая каждый раз, когда рядом раздавался малейший шорох. Огни горели по всей деревне, и не было ни одного дома, где не ждали бы своих мужчин с нетерпением и страхом, пусть и сидели, не в пример самой Кеа, послушно дожидаясь новостей.
Она сдавленно охнула, когда кто-то схватил за руку и потянул в более густую тень стены дома, но в голос не закричала, успев понять, кто это был.
- Ты ведь слышала, да? Отец сказал, что ему не нужна в невестки та, что привечает в доме врагов, – Олис темной громадой наклонился к вздрогнувшей от неожиданности Линискеа. Ростом и статью он пошел в отца, потому сама Кеа ему доставала только до плеча. – Попроси деда, чтобы он изменил решение, а я попробую упросить отца, чтобы благословил забрать тебя в наш дом уже завтра. Я на гулящей не женюсь, так и знай.
В темноте она с трудом рассмотрела немного разлохмаченные волосы Олиса, которые он обычно собирал в косу, и почувствовала, что от несостоявшегося жениха исходит запах пива. И вторую его руку, которую он вдруг положил на её талию, пытаясь притянуть ближе. Так близко, что это становилось неприличным, но на попытку отодвинуться даже не дрогнул, будто не замечая сопротивления Кеа.
Она же, пораженная его действиями, не сразу сообразила, что делать. Да и слова его… Будто по лицу плетью стегнул. И наглые ладони, смявшие платье… Потому что Олис никогда и не помышлял о том, чтобы вот так прихватить, будто и впрямь гулящую девку. И прижаться губами к её щеке, явно пытаясь найти рот.
- Ты… Ты что делаешь?! – Кричать она поостереглась, понимая, что хуже, чем то, что сейчас происходит, только то же, но при свидетелях. Потому заизвивалась всем телом, выкручиваясь из ставшими грубыми и излишне настойчивыми рук. И старательно отворачивалась, потому что вместо волнения и предвкушения, что, как говорили подруги, обязательно при первом поцелуе, ощутила вдруг отвращение. От его мокрых губ, после которых отчаянно захотелось вытереться, от запаха браги и просто от обиды на того, о ком ещё недавно думала с замиранием сердца. От того, что тот, на кого даже старалась не смотреть, чтобы не залиться румянцем, может повторить несправедливые и оскорбительные слова, в сердцах брошенные отцом. Более того, от того, что и сам он считал так же. Будто одного только того, что южане будут в их доме, она испачкается. Что позволит кому-то из них…
- Всё равно моей будешь, хоть так, хоть иначе, - будто не замечая сопротивления, парень наклонился ещё ниже, и Кеа ничего не оставалось, как с размаху ударить его по ноге чуть ниже колена. Со всей злостью и обидой, которая закипала внутри, подстегиваемая снова пробуждающейся силой, от которой полыхнуло в груди, а перед глазами поплыл туман.
Он сдавленно охнул, разжимая от неожиданности руки, и Линискеа, пользуясь этим моментом, вырвалась, метнувшись к двери дома.
Скорее скрыться, не слушать злые ругательства за спиной, слова, от которых становилось только гаже и больнее на душе. И не медлить ни мгновения, запирая дверь и прижимаясь к ней всем телом. Чтобы почувствовать, как дрогнуло дерева от удара кулака взбешенного Олиса, чудом не успевшего догнать юркую девушку.
Брезгливо оттереть щеки и не думать, не желать, не помнить.
Не понимать, что, когда это всё поднялось в ней, Кеа явно ощутила биение пульса Олиса, увидела ток его крови. И, будучи слишком обиженной и уязвленной его словами, едва не позвала её, давая выход своей злости.
Она только что едва не убила человека своим даром.
В доме было темно, пахло травами и еловым дымом.
Акку никогда не говорила, откуда она. Может, не хотела вспоминать ту, другую жизнь, до рабства. Или же и впрямь уже не помнила за давностью лет. Но когда к дверям дома подступала беда – неважно, болезнь кого-то из семьи, непогода, уничтожающая урожай, или же тревожные вести из дворца конунга, - по одной жгла шишки, бормоча что-то невнятным шепотом, будто пытаясь заговорить и отогнать угрозу. Ни языка этого, ни слов, больше похожих на тихое шипение, Кеа не знала. И когда-то спросила, зачем и что она говорит, но ответа так и не получила. Сейчас же, вдохнув знакомый запах, отозвавшийся чем-то тревожным и, одновременно, родным, стащила плащ, бросив его на пол неаккуратным комом и прошла на женскую половину.
Вслушиваться в звуки за дверью она не хотела и боялась. Боялась, что злая сила снова проснется, и потребует выхода. Олис же… Он ведь правду сказал, как ни горько это понимать. Для всей деревни она станет гулящей, ладно бы кто из местных соблазнил гордячку-внучку шамана, но южане… Но вот того, что попытался взять силой то, что ему не предлагалось и не предназначалось, Линискеа ему не простит. Предложил бы бежать или пойти наперекор воле отца, другое дело, но так… Нет уж.
Старуха сидела у очага, слепо глядя на почти прогоревшие угли, едва теплящиеся и больше дымящие, нежели дающие свет. За занавеской посапывал Ингмар, всё ещё обиженный и недовольный тем, что его, будто маленького, заперли дома. Сама Кеа собиралась коротать вечер вместе с ним, и хоть тревога и любопытство не давали усидеть на месте, выходить за порог не собиралась. Потому удивилась, когда Акку поднялась с насиженного места у прялки и, сунув ей ветхий темный плащ, в котором сама служанка выходила по домашним надобностям, кивнула на дверь:
- Иди, тебе надо.
Почему надо, откуда она это знает, Кеа не уточнила. Немного помяла в руках жесткую ткань, а потом, накинув на голову капюшон так, чтобы скрыть светлые косы, выскользнула в темноту. Вслед ей донесся недовольно-обиженный вопрос Ингмара, который требовать ответить, почему это девчонке можно идти на совет с южанами, а ему, почти взрослому воину, нет?! Судя по звуку, ответом ему стал подзатыльник.
Кеа же поторопилась отойти от двери и нырнуть в темноту, чтобы прокрасться как можно ближе к дому старейшин и не попасться никому на глаза. Не вышло…
Девушка, не обращая внимания на холод от ещё не прогревшихся досок, опустилась на пол у ног служанки и положила голову на худые колени Акку. От её юбки пахло очагом и немного козой, но Кеа только крепче зажмурилась, боясь, что ворчливая старуха прогонит.
Сухая ладонь с задубевшими мозолями осторожно легла на макушку, погладила чуть растрепавшиеся косы, будто ощупывая каждый вплетенный в пряди оберег.
- Это ничего. Это бывает, - голос, хрипловатый и чуть дребезжащий, был совсем тихим. И Кеа пришлось оторваться щекой от колкой ткани, чтобы посмотреть на Акку. Та с тем же отрешенным видом смотрела на почти погасшие угли, будто не могла отвести от них взгляда. – Мужчины слепы. Они видят твою красоту, твоё молодое тело, и не видят тебя. Пользуйся этим, потому что, когда рассмотрят…
И снова затихла.
Кеа внимательно, будто первый раз в жизни всмотрелась в её лицо. Старое, некрасивое, изрезанное морщинами, будто рассохшаяся от зноя земля – трещинами. Крючковатый нос, почти касающийся тонкогубого, вечно недовольно поджатого рта. И глаза, светлые и кажущиеся незрячими, но…
- Ты ведь знаешь, что я…
- Молчи. – Акку ставшими враз сильными пальцами почти до боли сжала подбородок Линискеа и ногти, больше похожие на крючковатые когти хищной птицы, сдавили нежную кожу щек. – Никогда не произноси это вслух. И даже про себя лучше не говори.
Кеа покосилась на занавесь, за которой дремал Ингмар. Он не притворялся, иначе давно бы уже отбросил обиду и поспешил к ним, требуя у сестры рассказать подробности всего, что она видела. Но мальчик спал, тихо посапывая и посвистывая носом. Наверное, опять на спор с другими мальчишками полез в ледяную воду реки… Девушка с трудом поборола порыв подняться, чтобы коснуться детского лба, проверяя, нет ли жара, не заболел ли.
- Ты знаешь? - Старуха, не шевельнулась, только на мгновение опустила, а потом подняла веки. – Тогда почему ничего не рассказывала?
- Разве? – Акку все же повернулась к Кеа, которая смотрела на служанку с непониманием и долей обиды. Потянулась к корзинке, стоящей по другую сторону ног, и вытащила из неё большую шишку. Она была прошлогодней, уже без семян и почти утратившей острый запах хвои. Чешуйки раскрылись, топорщась янтарными пластинками, кое-где испачканными смолой. – Он научит тебя тому, что вот здесь. – Согнутый палец на мгновение коснулся лба Кеа между чуть нахмуренными бровями. – А ты помни, что у тебя тут.
Теперь прикосновение было чуть дольше, ладонь легла на грудь Линискеа ровно там, где стучало сердце.
- Тогда почему ты не можешь меня учить? – Говорила она шепотом, снова покосившись за лежанку Ингмара.
- Чему неграмотная старуха может научить такую, как ты, - Акку усмехнулась щербатым ртом. – Я не знаю того, что нужно тебе. И шаман не знает. Боюсь, во всем Аскейме больше нет никого, кто может тебе помочь.
- Я… боюсь, - неожиданно даже для самой себя призналась Кеа. – Боюсь, что могу кому-то навредить или выдать себя и вас.
- Бойся, - медленно кивнула служанка, перед которой сейчас стояла на коленях её молодая госпожа. – Пока боишься, будешь осторожнее. Он жив?
Линискеа передернулась, вспомнив противные мокрые губы на щеке и снова остервенело оттерла её о плечо.
- Да.
- Хорошо. Может, оно бы и неплохо, если бы… Но не ко времени, - вполголоса пробормотала старуха, укладывая шишку на едва теплящиеся угли. – Приберись и ложись.
- А ты?
- Теперь моя очередь петь. Огонь тебя не любит, поэтому я сама.
Она с кряхтением поднялась, придерживаясь за едва разгибающуюся поясницу, и посмотрела на всё ещё не двинувшуюся с места Кеа.
- Чего расселась? Плащ, говорю, прибери и не сиди на холодном. Застудишься, потом лечи тебя, травы на тебя расходуй… А от самой какой толк – ни трав ни принесла, корзинку и ту потеряла…
Линискеа, неожиданно даже для самой себя, тихо прыснула от смеха и, вскочив, на мгновение сжала хрупкое старческое тело в объятиях.
И почти успокоилась, свернувшись под мехами и слушая, как за занавесью шаркает ногами старуха. Шорохи и тихое бормотание… Судя по тону, она опять бранила вороватого кота, так и норовившего сунуть усатую морду прямо в ларь с припасами. Тонко тянуло смолистым дымом, и все эти родные звуки и запахи постепенно утихомиривали разбуженную силу хейды.
Прикрыв глаза, Кеа пыталась представить, как этот до нелепости молодой южанин собирается её учить? Ведь у них своё божество, которое бессильно здесь, а Ратус не отзовется на слова пришлого. И это будет во благо, потому что однажды Линискеа видела шамана по время ритуала испития крови…
Лет десять назад один из последних непокорных ярлов решил показать свою силу и несогласие с тем, что верховный конунг в обход многолетних традиций не сложил с себя эту должность после того, как закончился военный поход. Кеа до сих пор не понимала, в чем провинились жители многочисленных островков, разбросанных во внутреннем море. Почему тому ярлу было не пойти войной на Рендебю, не бросить слова в лицо конунга и не вызвать его на честный бой? Почему вместо этого он стер с лица земли несколько деревень, убив или забрав по праву военной добычи их жителей? Разве мирные рыбаки виноваты в том, что ярлы никак не могут поделить власть так, чтобы каждый отхватил по куску…
Это был последний военный поход Пааво. Его и не звали, всё-таки уже тогда он был стар, но и отговаривать не стали.
Красные полосы по щекам, шрам, как раззявленная пасть чудища через половину лица. Гортанная песня, слыша которую, Кеа, зажимала уши ладонями и кусала губы, чтобы не закричать от боли. Наверное, то было первое проявление её дара, ещё спящего, но отозвавшегося на творимый рядом ритуал. Шаман проводил его прямо в доме, велев Акку уйти на женскую половину и не показываться, пока он сам не уйдет.
Служанка так и сделала, она забралась на полати, сжав в объятиях сопротивляющуюся Линискеа, и там просидела несколько часов, не выпуская из рук девочку. И отдернуть занавесь, чтобы посмотреть на деда, тоже не позволяла. Но когда дрема окончательно одолела Акку, Кеа смогла потихоньку отклониться так, чтоб в узкую щель видеть, что происходит в доме.
Худое обнаженное тело деда, всё покрытое шрамами и расписанное непонятными символами, казавшееся удивительно некрасивым. Страдание на его лице, пока он с закрытыми глазами нараспев произносил какие-то слова. Тянущиеся к его рукам языки пламени, оставляющие на коже багровые опухших отметины, боли от которых он будто не чувствовал.
Блеснуло лезвие ножа, и в заранее поставленную посудину зачастили капли густой крови. Они разбивались о поверхность налитого туда темного пива с легким плеском, и от каждой уроненной капли Пааво светлел, будто с кровью он лишался части чего-то страшного и тяжелого.
А потом лицо его вдруг разгладилось, успокоилось, на тонких губах даже появилась улыбка. И была она такой страшной, что девочка как можно тише отодвинулась, опустила голову и уткнулась в плечо служанки, наивно надеясь, что раз она ничего не видит, то и её этот странный пугающий незнакомец, который выглядел, как её дед, тоже не рассмотрит.
Пааво пел до утра, к которому голос его окончательно осип и стал похож на карканье старого ворона.
Он ушел, когда на улице совсем рассвело, бережно держа перед собой наполненную чашу.
Выходить Кеа тогда не позволили, и она только со слов знала, что каждому из воинов, которые шли в поход, Пааво дал отпить кровавого угощения. И каждый, испробовав его, терял страх и сомнения, готовый голыми руками на части рвать врага…
Ярл не узнал, какова ярость разбуженного кровавого наследия Ратуса, его убили свои же соратники, которые поняли, что проиграют, потому обменяли голову бунтаря на помилование для себя. Впрочем, в течение следующих пары лет все они умерли и, вроде как, даже своей смертью. Пааво, говоря это, криво усмехался и качал головой, и маленькая Кеа не понимала, почему. Теперь, кажется, поняла…
Потому для этого же Римана будет лучше, если уроки его будут не так наглядны, как дедово шаманство, ведь теперь Линискеа может и не сдержать дар, который запросто уничтожит угрозу. А убивать сына правителя пустынников она всё же не планировала.
Пааво вернулся ближе к рассвету. Тяжело, пошатываясь от усталости, прошел к очагу и не столько сел, сколько рухнул на лавку. Кеа проснулась, ещё когда он только отворил дверь, чутко прислушиваясь, не нужна ли помощь. Дед хоть и стар, но всё так же горд, потому унижать его проявлением излишней тревоги она не хотела. Но когда услышала, как дыхание с присвистом вырывается из его груди, молча вскочила, даже не стал накидывать платье поверх нательной рубахи.
Он сидел, перегнувшись едва не пополам, и в темноте Кеа было не рассмотреть его лица, но она была уверена, что губы его посиневшие и холодные, такие же, как и ледяные пальцы, которыми шаман скреб шею, будто довольно свободная шнуровка ворота душила, не давая вдохнуть.
- Помоги, - неслышно подошедшая со спины Акку легонько подтолкнула Линискеа, кивая в сторону дедовой постели. Как она смогла так неслышно подойти, если ещё пару часов назад едва таскала ноги, вполголоса ругая собственную немощь, меняющуюся погоду и болящую спину. Теперь де служанка без видимых усилий помогла оттащить Пааво на его половину. Впрочем, теперь это не составляло большого труда – некогда сильный воин теперь весил немногим больше самой Кеа. Кожа его под пальцами внучки казалась прохладной и немного липкой. Но хоть за шею перестал хвататься.
Не дожидаясь следующего окрика старухи, Линискеа помогла стащить с деда рубашку. Та была насквозь пропотевшей, потому девушка тут же отложила её в сторону, завтра пойдет к ручью и отстирает.
Думать о рубашке и о том, что у неё тоже было, что отнести к ручью, казалось намного легче и спокойнее, чем с обмирающим сердцем смотреть за тем, как Пааво, с трудом приоткрыв глаза, что-то шепчет склонившейся над ним служанке. Та, выслушав, кивнула.
- Что ты делаешь? – Линискеа, укутывавшая ноги деда мехами, с непониманием и опаской уставилась на нож, с которым Акку подошла к хозяину. В другой руке у неё был небольшой щербатый горшок.
- Молчи. И иди сюда, подержишь. – Уверенным движением, будто делала это каждый день, старуха провела лезвием по белой морщинистой руке шамана чуть ниже локтя.
В горшок закапало, а нос защекотал знакомый запах крови. Кеа изо всех старалась держать посудину прямо под раной, боясь, что мимо может упасть хотя бы капля. Кровь шаманов не то, что можно безнаказанно и безбоязненно пролить, даже если речь о столь малом количестве.
- Держи вот так, - Акку показала, как прижимать рану к глиняному краю, не давая сомкнуться краям раны, и отошла, чтобы разжечь лучину.
Свете от неё было немного, но Линискеа теперь видела, как и без того бледное лицо деда светлеет ещё сильнее, приобретая пугающую восковую неподвижность. Как заостряется его нос, становятся глубже морщины у рта…
- Зачем? – Одной рукой продолжая сжимать горшок, второй Кеа придерживала руку Пааво, с тревогой замечая, как толчки его сердца, отдававшиеся пульсацией под её пальцами, становятся медленнее и глуше.
- Чем сильнее я сам, тем сильнее во мне шаман, - едва шевельнулись посиневшие губы, но глаза старик не открыл. – Сила волнуется… Маги…
Значит, это из-за предводителя пустынников деду так плохо?!
- Как ты тогда собираешься терпеть его рядом? - Повинуясь легкому кивку служанки, Линискеа прикрыла рану куском чистой холстины и теперь старательно завязывала поверх неё длинный лоскут, чтобы кровь быстрее остановилась.
- Если не обращаться… к силе… будет легко, - сдавленный шепот деда едва получалось расслышать, его голова вдруг показавшаяся слишком большой для худой морщинистой шеи, начала заваливаться набок.
Кеа торопливо отставила горшок, задвинув подальше под лавку, и пересела чуть выше, чтобы, уложив Пааво щекой на свою руку, бережно погладить поредевшие седые волосы. Его кожа была прохладной и липкой от пота, и девушка со страхом прислушалась к дыханию. Медленное, но размеренное… Это не уняло тревоги, особенно, когда служанка, бесцеремонно оттянув веко, глянула в глаз шаману.
- Что с ним будет? – Линискеа чуть покачивалась, будто баюкала Пааво, не обращая внимания ни на замерзшие ноги, ни на то, что сидеть вот так было очень неудобно. Отчего-то ей казалось, что стоит ей отойти, он вдохнет и… не выдохнет.
- Ничего, отойдет, - Акку жестом показала, чтобы девушка осторожно переложила голову шамана на подушку, и когда та повиновалась, начала по капле вливать какую-то довольно противно пахнущую жижу в безвольно приоткрытый рот. – Он столько лет терпел, чтобы Ратус не почуял тебя, вытерпит и ещё немного. Или спать.
С нежностью, мало вязавшейся с недовольными нотками в голосе, служанка вытерла лицо шамана, на котором остался след бурды, которой она его отпаивала, расправила заплетенную бороду и прикрыла мехами.
- О чем ты?
Только сейчас поняв, как заледенели босые ступни, Кеа торопливо забралась в постель. Только не в свою, а к Акку. Насколько она знала, в других домах, где были рабы, те спали вместе со скотом. Ну, или хотя бы подальше от хозяев. У их же служанки было очень удобное местечко по другую сторону от печи, там, где всегда было тепло от очага. И в самую суровую зимнюю пору, когда солнце пряталось за кромкой леса и не показывалось в течение многих дней, Кеа притаскивала свои одеяла, брала тогда ещё не такого взрослого и ершистого Ингмара, и они спали все вместе. Пусть было тесновато, зато тепло и спокойно.
Акку, заметив на своей лежанке госпожу, только укоризненно покачала головой, но прогонять не стала. Проверила мальчика, который всё проспал, и затушив лучину, молча толкнула Кеа. Та подвинулась, давая служанке прилечь на самое теплое место в глубине кокона, и подождала, когда она там устроится.
- Почему Ингмар не проснулся? – Да, у братишки, как и у всех набегавшихся за день детей, крепкий сон, но не до такой же степени. И тот взгляд Акку… Она всерьез не боялась обнаружить за занавесью любопытного мальчишку, скорее, для порядка.
- Порошок гольника, - едва слышно призналась старуха, - он бы не утерпел, удрал за тобой следом. А это было ни к чему. Так что проспит до утра.
Гольником называли лишайник, встречающийся на камнях. Сероватый и невзрачный, будучи высушенным, он хорошо лечил гнойные раны, а если растолочь и добавить в питьё, вызывал довольно глубокий сон. Вот только наутро после него голова болела так, что мало кто решался прибегать к этому средству часто.
Но то, что Акку напоила им Ингмара, не особо удивило. Скорее, Кеа не понимала, отчего это шустрый мальчишка не смог найти мгновение, чтобы сбежать от неповоротливой старухи. Потом его, конечно, могли отходить прутом, но это же потом!
- Что ты говорила про то, что дедушка терпел?
Служанка тяжело вздохнула, но всё же ответила. Не сразу, Линискеа успела подумать, не уснула ли та, но в тишине, разбавляемой только шорохами из-за дальней стены, где был вход в сарайчик козы, да шуршанием мышей за печью, задался скрипучий шепот:
- Кровь шаманов отзывается на чары хейд, они чуют вас, как дикий зверь – добычу. Если постоянно пускать кровь, это ослабит тело, а вместе с ним и силу Ратуса. – Впервые Кеа слушала, что имя божества произносят так. С презрением и отвращением. – Пока твой дар спал, было легче, потом стало сложнее.
- Он несколько лет постоянно резал себя, чтобы никто не понял, кто я? – Кеа с трудом сглотнула невесть откуда взявшийся ком в горле. И вспомнила, что в последнее время дед даже в самую теплую погоду носил рубахи, закрывающие руки до самых ладоней. Она ещё думала, что всё дело в обычной старческой зябкости…
- А как ещё прикажешь тебя прятать? Случайный шаман сюда не заглянет, торговые караваны рядом не ходят, да и воды вон сколько вокруг, упражняйся на здоровье. – Старуха зевнула и, с кряхтением повернувшись на другой бок, велела. – Или молчи и дай мне поспать, или иди к себе.
Кеа не стала спорить. Но и уходить тоже не торопилась.
Она не замечала, как дед ослабляет своё тело, расточительно тратя дни и недели жизни, которых у него и так осталось немного. Не видела того, что Акку знает, кто она такая, и исподволь дает такие задания по дому, чтобы у хейды с бунтующим даром не было возможности навредить себе или другим… Чего она ещё не знает или не видит?
Спрашивать Линискеа не стала, подозревая, что Акку скорее толкнет, прогоняя со своей кровати, да и стало стыдно, что служанка, чья немощь была такой же явной, как и дедова, вынуждена отвечать на вопросы вместо сна. На вопросы, которые Кеа должна была задать не сейчас, а ещё несколько лет назад…
Поэтому, стараясь не шуметь, осторожно обняла худые старческие плечи да подоткнула меховое одеяло, укутывая ей ноги. Всё же зябкость бывает и просто от возраста.