Шёпот лисицы

9

После ухода Дохёна с загадочным выражением лица, Сон Ми осталась на строительной площадке приюта. Солнце уже садилось, окрашивая небо в тревожные тона заката, словно предвещая нечто недоброе. Её слова о том, что она будет заниматься приютом сама, были сказаны с демонстративным безразличием, но внутри у неё всё сжималось от предчувствия чего-то неясного и тревожного. Её древняя интуиция, отточенная веками наблюдений за людской натурой, кричала о разладе, который она не могла распознать.

Дни без Дохёна тянулись мучительно медленно, каждый час был наполнен тонким, но нарастающим чувством утраты, которое она изо всех сил старалась игнорировать. Его редкие звонки, его отстранённый, стальной голос, его объяснения о загруженности – всё это не вязалось с тем Дохёном, которого она знала. Тем молодым человеком, чьи глаза светились таким искренним энтузиазмом при каждом разговоре о животных. Тем, кто был готов слушать её бесконечно, кто смотрел на неё с восхищением, не пытаясь разгадать её тайны, а просто принимая её такой, какая она есть. Именно он, казалось, смог увидеть её истинную сущность за веками накопленного льда.

Она, Сон Ми, Кумихо, пережившая века одиночества, привыкшая к человеческой лжи и предательству, вдруг поймала себя на мысли, что привыкла к его присутствию. Очень, опасно сильно привыкла. Раньше она сознательно избегала привязанностей, считая их слабостью, самой опасной ловушкой для бессмертного существа, живущего среди смертных. Она строила вокруг себя стену из цинизма и надменности, слой за слоем, чтобы никто не смог пробиться сквозь неё и причинить боль, которую она испытала в тот роковой день в лесу. Но Дохён… он был таким настойчивым, таким искренним, таким чистым. Он видел в ней то, что она старалась скрыть ото всех – её любовь к животным, её глубокое сострадание к невинным существам, способным вызывать в её чёрством, закаменевшем сердце почти человеческие эмоции. И он не судил её за её прошлое, которое он, конечно, не знал, но тем не менее, его принятие было полным.

Она начала замечать мелочи, которые раньше просто игнорировала или считала незначительными. Её сердце, казалось, стало иначе отзываться на его смех - он был лёгким, почти мальчишеским, и удивительно заразительным. Она ловила себя на желании увидеть его удивлённое лицо, когда она предлагала очередную, по её мнению, очевидную, а для него гениальную идею, касающуюся обустройства приюта. Она даже обнаружила, что ей нравилось, как он смотрит на неё. С таким неприкрытым восхищением, словно она была каким-то чудом, сошедшим со страниц древних легенд. Это было совершенно новое, пугающее чувство, которое она поначалу отчаянно отрицала, списывая это на обычную человеческую слабость, которая, по её мнению, была ей чужда.

-Что за глупости?– бормотала она себе под нос, распутывая очередной клубок проводов на стройке. -Просто привыкла к партнёру по проекту. Он полезен, не более того. Это лишь очередная ступень к моей цели. Я не испытываю к нему ничего, кроме профессионального уважения.- Она повторяла это себе снова и снова, пытаясь убедить своё древнее сознание, что нет в этом ничего, кроме расчёта, что это обычная, логичная симпатия, возникающая между эффективно работающими людьми.

Но глубоко внутри, её древняя, по-лисьи острая интуиция знала правду. Это было не так. Ей было хорошо. Рядом с ним, она впервые за века почувствовала себя не просто древним, могущественным духом, притворщиком, идеально маскирующимся среди смертных, а… живой. Он заставлял её смеяться над своими неловкими шутками. Он заставлял её чувствовать тепло, которое она давным-давно похоронила глубоко внутри себя, под толщей веков боли и отчуждения. Иногда, когда он неожиданно касался её руки, передавая чертёж, или случайно задевал её плечо, по её руке пробегала странная дрожь. Она привыкла к его вопросам, к его настойчивости, к его присутствию, которое неожиданно стало осязаемым и необходимым. Её неприступный -ледяной замок- понемногу таял, и каждый отколовшийся кусочек льда приносил с собой не привычную боль, а непривычное, тревожное чувство уязвимости. Она призналась самой себе, что ей рядом с ним хорошо. По-настоящему хорошо. Это было опасно, как предупреждали духи леса, но она не могла это игнорировать.

И именно в этот момент, когда это хрупкое, пугающее чувство только начало расцветать, он оттолкнул её.

Его резкое изменение поведения, его внезапная отстранённость, его холодные, отрывистые ответы по телефону – всё это было болезненным ударом, который пробил даже её толстую броню. Она чувствовала, что что-то неладное. Её вековая интуиция кричала об этом, шептала о скрытой угрозе, которая тянула свои нити. Это было не просто обычное -занят-. Это было нечто большее. Настолько же сильное, насколько и таинственное. Но обида была сильнее. Обида на то, что он, которому она впервые за сотни лет позволила приблизиться, так легко отвернулся. Разочарование. Снова. Она ведь знала, что люди таковы. Они предают. Они меняются. Они не держат слов. И, конечно же, это было ещё одно подтверждение её древнего урока, который она так упорно учила. Он не был исключением, он был лишь очередным доказательством.

-Ничего не случилось, Сон Ми… Люди меняются, Сон Ми. И обстоятельства.- Его слова эхом отдавались в её голове, принося с собой привкус горечи и лжи. Она чувствовала себя обманутой. Преданной. Словно её инстинктивная осторожность была оправдана в очередной раз. Её вера, которую она только-только начала допускать, была растоптана.

Что ж, она была Кумихо. Она умела выживать.

Сон Ми была бы рада всё бросить и просто исчезнуть. Уехать, сменить имя, начать всё заново в другой стране, где не было бы напоминаний об этом человеке, который так бесцеремонно вторгся в её тысячелетний покой. Это было её привычной реакцией на любое нарушение эмоционального равновесия, на любую боль. Но приют… Проект “Надежда” был слишком важен. Это была не только его мечта, это была и её мечта – создать безопасное убежище для животных, место, где они могли бы быть в безопасности от человеческой жестокости, от голода, от страха. Она вложила в него часть своей души, свои знания, сотни часов времени. Она не могла предать их. Не могла предать себя. Не могла подвести тех невинных, кто уже ждал нового дома.