Шёпот мертвых приложений

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПРИЗРАК В СЕТИ

Глава 1. 40 дней

Человек, которого Антон раньше не видел, стоял в дверях кухни и жевал пирожок. Он жевал старательно, как жуют люди, которые боятся уронить крошки на чужой пол, и одновременно кивал в такт словам Антонины Сергеевны, тёти Кати из Саратова. Антонина Сергеевна говорила что-то про царствие небесное и про то, что Господь забирает лучших. Человек с пирожком кивал, а глаза его были пустыми и вежливыми, как у манекена в универмаге. Антон смотрел на этого человека и думал: интересно, он вообще знал Катю? Или его привела жена? Или он просто зашёл с улицы, потому что тут дают бесплатную еду и можно посидеть в тепле? В квартире было тесно от людей. Они стояли в прихожей, сидели на диване, облепили стол на кухне, даже на подоконнике в спальне кто-то примостился, Антон видел край чужого локтя, когда проходил мимо. Пахло водкой, селёдкой под шубой и тёплым человеческим дыханием. Пахло жизнью, которая нагло, бесстыдно продолжалась, хотя Катя лежала сейчас на кладбище под мокрым ноябрьским снегом. Сорок дней. Цифра, которая ничего не значит. Просто день, когда положено собираться. Просто ещё одна галочка в списке ритуалов, которые придумали люди, чтобы не сойти с ума. Чтобы было чем заняться, пока внутри всё кричит.
— Антош, ты бы поел, — сказала соседка тётя Зина, протягивая ему тарелку с пюре и котлетой. — Худой-то какой. Катя бы на тебя посмотрела — расстроилась.
Катя бы посмотрела. Антон взял тарелку, чтобы тётя Зина отстала, поставил её на холодильник, туда, где уже стояла кружка с остывшим чаем и чья-то забытая пачка сигарет. Есть он не мог. Ему казалось, что если он сейчас проглотит хоть кусок, то его вывернет наизнанку прямо здесь, на ковёр, который они с Катей покупали в «Икее» пять лет назад. Она тогда сказала: «Этот, с полосками. Он немаркий». Она всегда думала о практичных вещах. Он думал о красоте, она — о том, как это будет стираться. Они дополняли друг друга. Так он думал раньше.
— Антон, — чья-то рука легла на плечо. Тёплая, тяжёлая. Дядя Слава, муж тёти Зины. Водочный перегар, сочувственные глаза. — Держись, мужик. Время лечит.
Время не лечит, подумал Антон. Время просто отодвигает боль подальше, чтобы ты не спотыкался о неё каждую минуту. Но она всегда здесь. Она лежит на дне, как камень, и ждёт, когда ты останешься один, чтобы всплыть.
— Спасибо, дядя Слава, — сказал Антон. Губы двигались сами. Тело работало на автопилоте. Хорошая машина — человеческое тело. Можно отключить мозг, а оно всё равно будет ходить, говорить, даже улыбаться, если надо.
Он обвёл взглядом комнату. Вон там, в углу, плачет двоюродная сестра Кати из Коломны. Рядом с ней её муж листает ленту в телефоне, периодически поднимая голову и делая скорбное лицо. За столом сидят Катины коллеги из бухгалтерии, три женщины в одинаковых чёрных платках, похожие на скорбных ворон. Они перешёптываются и косятся на Марину. Марина. Она сидела отдельно от всех, на пуфе в прихожей, у вешалки с куртками. Свекровь пыталась усадить её за стол, но Марина отказалась. Сказала, что ей душно. Антон слышал это сквозь шум голосов. Он смотрел на неё сейчас. Марина не плакала навзрыд, как Катина сестра. Она сидела тихо, сжавшись в комок, обхватив себя руками. Чёрное платье, чёрный платок, из-под которого выбилась прядь светлых волос. Лица почти не видно, только бледный профиль. Но плечи у неё дрожали. И в этой дрожи было что-то другое. Не то, что у остальных. Остальные оплакивали свою потерю: лишились подруги, родственницы, коллеги. Они плакали о себе. А Марина… Антон не мог объяснить, но ему казалось, что Марина плачет о себе. О том, что она что-то знает. О том, что она не может сказать.
— Винил себя, — раздалось у самого уха.
Антон вздрогнул. Рядом стоял Илья, его друг с институтских времён. Единственный человек, который за весь вечер не надел маску официальной скорби. Илья был в чёрном свитере с пятном на рукаве (кофе пролил, наверное) и смотрел на Марину так же пристально, как Антон.
— Что? — не понял Антон.
— Она. Маринка. Я про неё говорю. Винил себя, — повторил Илья тихо. — Это она же с Катей в тот день виделась? За час до… ну, до этого?
Антон кивнул. Он помнил. Катя написала ему днём: «Встречаюсь с Маринкой, посидим в кофейне, я к шести буду». Она не вернулась к шести. Она вообще не вернулась.
— Думает, наверное, что если бы задержала её ещё на полчаса, или не отпустила одну за руль, или ещё что, — Илья пожал плечами. — Глупо, конечно. Но бабы так думают. Думают, что могут управлять вселенной.
Антон снова посмотрел на Марину. Она подняла голову, и на секунду их взгляды встретились. В её глазах он увидел не просто боль. В них был страх. Настоящий, животный страх, который не имел отношения к поминкам и смерти. Она смотрела на него так, будто он был призраком. Будто это она видела его там, на мокрой дороге, среди осколков и мигалок. Она отвела глаза первой.
— Пойду проветрюсь, — сказал Антон Илье и, не дожидаясь ответа, пошёл к двери.
Он вышел на лестничную клетку. Здесь было тихо, пахло чужими обедами и сыростью. Он сел на подоконник, прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, горел одинокий фонарь, и снег падал в его свете густо, как в старом кино про Рождество. Только Рождество было далеко, а внутри у Антона было пусто, как в барабане после того, как все патроны расстреляны. Он просидел так минут десять. Может, больше. Время потеряло смысл. Он думал о Кате. О том, как она смеялась. О том, как пахли её волосы, всегда яблоками, хотя она пользовалась дорогим шампунем. О том, как она морщила нос, когда сердилась. О том, что он никогда больше этого не увидит. Хлопнула дверь. На лестницу вышла Марина. Она не сразу заметила его, вытирала глаза платком, шмыгала носом. Потом подняла голову и замерла.
— Антон... я не хотела тебе мешать. Я пойду вниз, на улицу...
— Стой, — сказал он.
Она замерла.
— Марин, что случилось? — спросил он прямо. — Я вижу, что ты не просто плачешь. Ты дрожишь вся. Ты знаешь что-то? Про аварию?
Она дёрнулась, как от удара.
— Нет. Что ты. Откуда. Я ничего не знаю.
— Марин.
— Антон, не надо. Пожалуйста. — Голос у неё сорвался. — Я не могу. Я правда не могу.
— Что не можешь? — Он подошёл ближе. — Сказать? Или молчать?
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись уже не от тихой дрожи, а от настоящих, крупных рыданий.
— Я обещала ей, — выдохнула она сквозь пальцы. — Я поклялась, что никому не скажу. Никогда.
Антон похолодел.
— Что не скажешь?
Марина отняла руки от лица. Оно было мокрым, красным, опухшим. Глаза смотрели на него с мольбой.
— Ты хороший, Антон. Ты очень хороший. Она говорила. Она всегда говорила, что ты хороший. — Марина всхлипнула. — Просто... иногда хороших мало. Понимаешь? Иногда нужно что-то другое. А она не знала, как тебе сказать. Боялась тебя потерять.
В груди у Антона что-то оборвалось. Не больно, а как-то глухо, словно отключили важный провод.
— О чём ты? — спросил он, и голос прозвучал чужим, хриплым, будто не его.
Марина покачала головой.
— Я не могу. Прости. Я поклялась. Но ты... ты не вини её, ладно? Что бы ты ни узнал, не вини. Она тебя правда любила. По-своему. Очень любила.
Она рванула вниз по лестнице, стуча каблуками, и через секунду хлопнула тяжёлая дверь подъезда. Антон остался один. Он стоял на лестничной клетке, смотрел на облупившуюся краску на батарее, и в голове у него было пусто. Только одна мысль, холодная и липкая, как тот снег за окном, шевелилась где-то на краю сознания: «О чём она не могла сказать? Чего боялась? Что за «что-то другое» нужно было Кате?». Он вернулся в квартиру. Люди всё так же жевали, пили, говорили. Кто-то уже смеялся, тихо, приглушённо, но смеялся. Жизнь продолжалась. Антон прошёл в спальню, прикрыл дверь, лёг на кровать, на её сторону, и уткнулся лицом в подушку, которая пахла уже не яблоками, а только пылью и её отсутствием. Он не плакал. Он просто лежал и смотрел в стену, пока голоса за дверью не стихли, пока не захлопали двери, пока Илья не заглянул на секунду, не сказал: «Я всё, я погнал, звони если чё», - и не ушёл. Наконец квартира опустела. Антон встал, побрёл на кухню, налил себе воды. Стакан стоял на столешнице, там же, где всегда. Катя любила порядок. Каждая вещь знала своё место. Антон открыл холодильник, там стояла кастрюля с остывшим супом, который принесла соседка, и лежала початая палка колбасы. На дверце холодильника, под магнитиком с Парижем (они туда так и не съездили), висела записка. Катин почерк. Крупный, круглый, чуть наклонный.
«Купить хлеб, молоко, корм для кота (рыбный, не куриный!!!!), позвонить маме».
Она написала это за три дня до смерти. Антон смотрел на записку, и вдруг его прорвало. Он зарыдал, громко, навзрыд, по-бабьи, размазывая слёзы по лицу. Он упал на колени прямо на кухонный линолеум, прижался лбом к холодному пластику дверцы холодильника и выл, как пёс, который потерял хозяина. Кот, рыжий толстый Барсик, сидел в коридоре и смотрел на него жёлтыми глазами. Потом встал, подошёл, потёрся о плечо. Антон обнял кота, прижал к себе, и они сидели так на кухонном полу, мужик сорока лет, который только что понял, что его идеальный брак дал трещину, и рыжий кот, которому было всё равно, рыбный корм или куриный, лишь бы хозяин был рядом. А за окном падал снег. И где-то в сети, в цифровом пространстве, куда уходят все наши сообщения, фото и секреты, дожидались своего часа биты и байты, из которых однажды сложится голос. Голос Кати. Он позовёт его совсем скоро.