Шёпот прошлых лет: рубиновые сердца

Часть 1. «Год первый – слепое око»/Глава 1. По соображениям совести

«Дело возмездия — это страшное дело. Разум, не ведающий жалости из-за боли, гнева и ярости, не способен мыслить здраво. Голос здравого смысла напрочь заглушается чёрной жаждой. И в этом деле очень трудно не потребовать больше, чем действительно необходимо».

- Аврелиан Даль’Солярис. Великий магистр Святого ордена.

Эндерал. 7288 год от «Звездопада», первый день месяца «Отправления», сандас[1].

Умиротворяющее пение ветра заставляло забыть о кошмарах, об ужасах, которые терзали больной рассудок когтями воспоминаний, стыда, гнева и жалости. Он был рад не видеть лиц, тех, кого забрала его рука, предсмертные крики и хрипы умирающих не сводили с ума душу. Таинственная фигура величаво стояла у носа небольшого судна и взирала вдаль, где уже виднелись образы портового города, укутанного в пески, укрытого за золотистыми барханами и дюнами, и накрытого массивной скалой.

- Что это за хер рыбий? – спросил матрос у своего напарника, вытягивая полотно сети. – Ни свет, ни заря, а он выперся на палубу.

- Да пустынный страж его знает, - буркнул мужик в промокшей рубахе, спрятанной в обрезанные по колено штаны. – Заплатил хорошо, чтоб его не трогали. Молчит, скотина, но поговаривают, что он служил самой Золотой королеве!

- Ты посмотри на его одежду, - отвернулся парень, схватив рыбину, ретиво выскользнувшую из пут, - он же ассасин. Точно тебе говорю. Не успеешь оглянуться, а он тебе брюхо вспорет, как бабкину сумку!

Статный образ мужчины обволакивался небесным золотом восходящего солнца, укутывался в нём, словно бы в царственной накидке. С другой стороны, на фоне пылающего жёлто-багряного диска он подобен угольку, чёрной точке, чья ничтожность подчёркивается внушительными размерами «царя неба».

- Ты посмотри, какие шмотки, - прошептал матрос, - такие просто так не заработаешь. Я говорю тебе, не одну душонку он загубил на службе коронованной суке.

Торс странного человека покрывала белоснежная накидка, смахивающая на плащ с аккуратным округлым капюшоном, в котором утопал образ лица. Через грудь проходили кожаные ремни портупеи, а на животе перетянут тёмно-синий шарф, обшитый золотом, утянутый широким ремнём. На поясе угрожающе покачивался длинный ятаган, убранный в ножны, украшенные растительным орнаментом. Высокие сапоги до колен скрывали слегка мешковатые белые штаны, выполненные из мягкой ткани. Запястья сжимали чёрные толстые наручи, несущие странные отметки на неведомом языке.

- А цацки, - показал мужик, вытаскивая рыбу за рыбой, - да мне, чтобы купить это, нужно обокрасть боцмана. Жизни не хватит, чтобы заработать.

- Тише. Не то услышит и нас загубит.

Длинные пальцы украшены парой колец, изумительной утончённой работы. Казалось, что они плетённые, выполненные из золота и украшенные каменьями, которые просто так не раздобудешь. Царский сапфир красил левую руку, а чистый как слеза младенца бриллиант правую. А груди же слегка покачивался медальон в виде трёхлистника, слегка отдающий образами острого клинка с широкой гардой и сверкающий благородным и пленяющим серебром.

Матросы дёрнулись, когда неподвижная фигура шевельнулась. Мужчина слегка запрокинул голову, подставив сухое и темноватое лицо на милость свежего ветра. Кожей он чувствовал ласку лёгкого бриза, смахивающую на ласку девушки. Широкие карие глаза уставились в ультрамариновое небо и узрели чистейшее полотно, твердь, охваченную в рассветное пожарище к востоку. Лик возвещал усталость, в глазах мерцали огоньки убийственной апатии, которую не мог передать ни один язык, словно бы вся печаль мира водворилась в душе человека.

На палубу вышел второй мужчина. Он простучал по палубе каблуками высоких грубых сапог из чёрной мятой кожи. Его тело скрывали пёстрые одежды неаркской аристократии – бело-зелёный камзол поверх рубахи белого цвета, а на груди пришит шеврон с странным геральдическим знаком. Грудь украшал благородный зверь – выполненный в золоте лев, чьим фоном стал нефритово-изумрудный покров.

Статный мужчина быстро сблизился с путешественником на носу, простучав каблуком по палубе. Камзол затрепетал и зашелестел, поддаваясь порывам лёгкого ветра.

- Я услышал тебя, когда ты ещё проскрипел дверью, - бархатная речь кирийца лилась подобно шороху сухого песка, походила на шёпот пустыни. – Ты слишком громко ходишь, мой друг.

Первый вопрос оказался пронизан осторожностью, переплетённой с природной твёрдостью голоса:

- Рэм, ты ещё думаешь о ней? О том, что случилось в Эли-Рейм?

- Нет тех слов, ни на кирийском, ни на инальском, ни на килейском, ни на одном из языков этого подлунного мира, чтобы выразить скорбь.

- Хорошо, поведаешь о…

- Давай не будем об этом, - холодный голос проникся неестественной пугающей дрожью, - это слишком тяжёлая история.

- Как ты, Абрахам? – спросил мужчина, чей один весь вид навеивал образ гордого рыцаря. Он осторожно положил белую крепкую руку на плечо. – Не беспокойся, Святой орден позаботится о том, чтобы это было твоё последнее задание. После этого, ты получишь столько денег, что сможешь до конца денег не думать о том, чтобы работать.

- Знаешь, когда ты появился на пороге моей лачуги, я подумал, ты хочешь увидеть старого друга, - горестно вздохнул Абрахам, поправив капюшон. – Сам Лионэль Даль’Златоброд приехал в Киру, чтобы позвать меня в гости. А ты оказался эмиссаром Великого магистра, который, - он осторожно осмотрелся, будто бы каждая тень могла иметь уши и глаза, - стремительно гробит страну в своём безумии и идиотизме.