Шёпот Терновника

Глава 1. Приглашение

Письмо пришло в среду, когда небо над Лондоном висело низко и тяжело — влажное, серое, цвета олова, будто город накрыли крышкой гроба. Дождь лил третьи сутки подряд, и Исла уже перестала замечать сырость, пропитавшую всё: стены её крошечной лаборатории, страницы книг, платье, собственные волосы. Сырость стала такой же частью реальности, как воздух, как голод, как одиночество.

Конверт лежал на пороге — не на коврике у двери, а именно на пороге, наполовину внутри, наполовину снаружи, словно его занесло ветром. Но ветра в тот день не было. Дождь падал вертикально, плотной стеной, и улица Кларкенвелл-роуд казалась аквариумом, в котором медленно плавали фигуры прохожих. Исла наклонилась, подхватила конверт двумя пальцами. Бумага — плотная, кремовая, с тиснением. Ни марки, ни адреса отправителя. Только её имя, выведенное чернилами цвета запёкшейся крови:

Исле Корделии Вейн

И — ниже, более мелкими буквами, будто добавленное в последний момент или написанное другой рукой:

Ботанику, Лондон

Она перевернула конверт. На обратной стороне — сургучная печать. Не герб, не вензель. Оттиск растения: стебель, шипы, три листа. Чертополох. Исла узнала растение сразу — она узнавала любое растение, это было не знание даже, а что-то более глубокое, вшитое в неё на уровне костей. Чертополох обыкновенный, Cirsium vulgare. Сорняк, который цветёт лиловым и колет пальцы.

Но в нижней части печати было что-то ещё. Она поднесла конверт ближе к глазам, к тусклому свету газового рожка, горевшего в коридоре. Под чертополохом — крошечная надпись, полустёртая:

...etiam in tenebris floret.

Даже во тьме цветёт.

— Что за театральность, — пробормотала Исла вслух.

Но пальцы у неё дрожали. Она не любила, когда её называли полным именем. Она никому его не сообщала. Корделия — второе имя, материнское — значило «дочь моря», но мать утонула в Темзе, когда Исле было восемь, так что ирония вышла горькая. И никто, решительно никто не знал её второе имя. Даже в бумагах больницы Святой Магдалины, где она проработала три года, она значилась просто как «И. Вейн».

Она закрыла дверь, задвинула засов, прошла в лабораторию.

Лаборатория — громкое слово для комнаты размером с хороший чулан. Здесь помещались: стол из сосновых досок, заставленный склянками и ретортами; микроскоп — старенький, но надёжный, выкупленный у разорившегося аптекаря; стеллаж с книгами по ботанике, микологии и фитохимии; и гербарий — её главное сокровище — тысяча двести сорок три образца, засушенных, подписанных, разложенных по папкам.

Окно выходило в кирпичную стену соседнего здания. Света почти не было, но Исла привыкла. Её мир и так состоял из полутонов. Она села за стол, подвинула лампу ближе, сломала печать. Сургуч хрустнул неожиданно громко — звук, похожий на треск льда под ногой в начале зимы, когда ещё не знаешь, выдержит ли корка.

Внутри — один лист. Тот же плотный кремовый картон. Тот же почерк, что и на конверте: размашистый, с наклоном влево (левша, машинально отметила она), буквы острые, как шипы.

Уважаемая мисс Вейн,

Пишу вам по рекомендации, в достоверности коей я имел случай убедиться лично. Речь идёт о деле, требующем исключительной компетенции в области ботаники, и редкого дара, каковым, по имеющейся информации, вы обладаете.

Моё поместье, именуемое «Чертополох», расположено в Северном Девоне, близ деревни Эверкомб. При поместье имеется сад. Сад этот — уникален; он содержит образцы растений, не встречающихся более нигде в Британии, а также, возможно, и в мире. В последние месяцы сад начал умирать. Причина неясна. Местные ботаники и садовники, приглашённые мной прежде, не смогли ни определить природу недуга, ни остановить его распространение.

Я предлагаю вам должность хранителя сада сроком на один год с жалованьем в пятьсот фунтов в месяц и полным пансионом. В случае, если сад удастся восстановить, я обязуюсь выплатить дополнительный гонорар в размере пяти тысяч фунтов.

Не скрою: место это — своеобразное. Дорога к поместью трудна. Сам дом и его окрестности могут показаться вам... непривычными. Но я полагаю, что женщина вашей профессии и вашего склада способна оценить редкость подобного предложения.

Если вы согласны, будьте на вокзале Паддингтон в пятницу, 14-го числа, к десятичасовому поезду на Эксетер. Вас встретят.

С почтением,Тёрн

P.S. Возьмите с собой только самое необходимое. В «Чертополохе» есть всё, что может понадобиться.

P.P.S. Прошу вас никому не сообщать о цели вашего путешествия. Осторожность — условие нашего соглашения.

Исла перечитала письмо трижды.

Пятьсот фунтов в месяц. Пять тысяч фунтов гонорара. Это были безумные деньги. За год такой работы она заработала бы столько, сколько в больнице Святой Магдалины не получила бы и за двадцать лет. Она смогла бы расплатиться с долгами, оставшимися от отца. Смогла бы купить новый микроскоп, новые книги, реактивы. Смогла бы, возможно, съездить в Эдинбург — в тот ботанический сад, о котором грезила с отрочества.

Смогла бы начать жить, а не выживать. Но письмо было неправильным. Исла не могла бы сказать сразу, что именно её насторожило, — это было ощущение, похожее на привкус горечи в сладком чае, на запах плесени под ароматом духов. Всё в этом письме дышало тревогой, и тревога была умело замаскирована под учтивость.