Шёпот Тьмы. Последняя ведьма для охотника

Глава 6.3

В путь выдвинулись на рассвете, шли без привала. Ближе к полудню солнце скрылось за густыми тучами, поднялся ветер. Сухой и холодный, он взметал пыль с дороги, бросал её в лица.

У Мирославы слезились глаза, горло пересохло, как земля в выжженной степи. Она отпила воды и вгляделась вдаль.

– Неживое всё тут, словно бы. Неуютное.

– Тебе только в лесу твоём уютно, – отозвался Радомир.

Мирослава не возразила. Он стиснул зубы. Дорога лежала через поля, лес остался позади. Здесь лишь изредка встречались кустарники, да и те выглядели пожухлыми. Мирослава вгляделась в поле.

Пшеница была убрана, но она чувствовала – земля не дала урожая. Будто стон из глубины шёл: рада бы отдать, да нечего.

– Плохая зима ждёт, голодная. И лес стонет, и мать-земля. А всё орден твой.

– Ты во всём орден винишь.

– Только в том, в чём виноват он. Сам смотри, охотник, – махнула она на поле. – Неужто не видишь?

Она отступила, приблизилась к кромке. Губы её беззвучно шевелились, над ладонью вспыхнуло свечение.

– Идём, – с раздражением прикрикнул Радомир.

Мирослава словно не услышала. Веки её опустились, она стала медленно раскачиваться. Свет окружил её. Радомир развернул коня. Тот шагнул к Мирославе, но в пяти саженях упёрся. Мирослава закружилась, свет завертелся спиралями. Она замерла, махнула руками, словно собирая его, и отправила на поле. Свечение потянулось по уставшей земле, угасая, а земля покрывалась свежей, сочной травой – будто жизнь вернулась.

Пошатываясь, Мирослава подошла к коню, вскинула голову к сидящему в седле охотнику. Губы её потрескались, глаза горели лихорадкой.

– В том виню, – сухим, надломленным голосом сказала она, – виноваты в чём.

Она пошатнулась, ухватилась за коня. Радомир склонился, поднял её. Она была горячая, будто подхватила недуг.

– Тебе силушку беречь надо, дурная! – Мирош схватился за голову. – Ой, дурная же! С младенчества дурная!

Сил у неё не осталось даже держаться крепко. По левую и правую сторону – поля: с одной земля молила о помощи, с другой – обещала помочь сама.

– Ещё раз потратишь колдовство попусту – высеку, – сурово сказал Радомир. – Ведьменские штучки показать решила? Похвастать передо мной?

Она дёрнулась, но далеко было не отодвинуться.

– На кой ты сдался мне, охотник, чтобы хвастать? Я земле помогла, да людям. Некому, видать, в здешних краях больше сделать этого. Извели всех, кто равновесие хранит, а плоды пожинать другие будут. Князь ваш только травлю учиняет да поборы. По домам бедным походил бы, посмотрел на детей голодных, на мужиков, что семьи кормить не могут. В лес идут за птицей да зверем, да только лесу равновесие нужно.

– Поля удобрять надобно, и равновесие будет.

Она сдавленно засмеялась – горько, обидно.

– Что орден в голову вложил, то повторяешь. И правду признать не можешь. А правда – она правда, отрицай или нет. Не изменится.

– В колдовстве правды нет.

– А в чём она? В крови да клинке твоём? Или…

– Ой, батюшки! – запричитал Мирош, тыча лапкой вперёд. – Напасть там. Напасть страшная!

Мирослава умолкла, вгляделась в дорогу. Ничего не увидела, только учуяла.

– Гарью пахнет, – встревожилась она. – Охотник, коня припусти! Беда там!

– Где ты гарь учуяла?

Он и сам чувствовал смрад. Тело напряглось, взгляд пронзал горизонт. Мирослава заёрзала, и напряжение стало сильнее – не только от предчувствия, но и от неё, всё ещё горячей, с косами, переплетёнными дурацкими лентами.

Он ударил коня по бокам, и тот помчал чёрной стрелой.

Через недолгое время перед глазами их открылась страшная картина.

Спешившись, они пошли по выгоревшей деревне. От изб и сараев остались лишь обугленные остовы. Над головами кружили чёрные вороны, крича похоронной песней. Мирослава остановилась, растерянно огляделась, ища уцелевшее, да не было ничего: ни людей, ни скота, ни птицы. Подошла к чёрным обгоревшим палкам изгороди, присела, провела пальцами по пеплу. Перед глазами – пелена слёз, в груди болело, словно от раны.

– Не просто огонь прошёлся, – сказал Мирош с обгоревшего колеса телеги. – Древнее это. Страшное побывало. Ой, горюшко…

Радомир остановился рядом с Мирославой, взял её за плечо и потянул вверх, но она выдернула руку. Глянула, будто орден его и тут виноват. Сама поднялась, отошла к дому. Сапоги оставляли следы на пепле, яркие ленты трепал ветер.

У избы она подобрала глиняную миску, покрытую сажей. Насыпала пепла, трав из мешочков, что достала из сумки, обвязала чёрной лентой.

– Упокой, земля, жизни ушедшие,
Бесконечный сон сохрани.
Духи древние, вечные,
Примите души в царства свои.
Дарите покой и смирение
Тем, чей тлен ветра разносят.
Пусть в цветах найдут воскрешение
Те, кто ушёл от нас навсегда.

Голос её, тонкий и мелодичный, летел с ветром над пепелищем, пронзая поля, степи, леса и пустоши от юга до севера, от востока до запада. Казалось, услышать его могли всюду: кочевники в степях, селяне, горожане в Великом Граде. Она оплакивала сгинувших, и плач этот, уносимый ветром, достигал всего живого. Осколки боли отдавались в каждом сердце.