Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 1

Если бы мне сказали, что моя жизнь перевернётся из-за одного-единственного бала, я бы рассмеялась и принялась вязать очередной носок — занятие куда более осмысленное, чем выслушивать пророчества. Но сейчас, глядя на свое отражение в огромном зеркале будуара, я понимала: пророчества — ничто по сравнению с твёрдой волей матери, одержимой идеей выдать замуж свою единственную дочь.

Мое платье было шедевром портновского искусства — нежно-голубое, как небо на заре, усыпанное жемчужинами и серебряными нитями. Корсет стягивал талию до состояния, когда глубокий вдох казался несбыточной мечтой. Волосы, уложенные в замысловатую причёску с локонами, будто случайно выбившимися у висков, украшала диадема с сапфирами, идеально сочетающимися с тканью платья. Я была похожа на изысканную конфету в дорогой обёртке, приготовленную к вручению счастливому получателю.

— Элария, ты просто затмишь всех! — голос матери прозвучал за моей спиной, мягкий, но с той стальной ноткой, которая не допускала возражений. В зеркале рядом с моим бледным лицом возникло её — ухоженное, уверенное, сияющее предвкушением социальной победы.

— Я чувствую себя украшением на ёлке, мама. Очень тяжёлым и колючим.

— Перестань, дитя. Ты — жемчужина рода Брайтон, и сегодня вечером мы должны найти для тебя достойную оправу. — Она положила руки мне на плечи, и её взгляд в зеркале стал пристальным. — Будь мила, послушна и не начинай рассуждать о правах женщин или о том, как тебе «душно» в светском обществе. Пожалуйста!

Её «пожалуйста» прозвучало как приказ. Я вздохнула — насколько это позволял корсет.

— Я постараюсь.

— И перестань ёрзать. Ты помяла оборки.

Путь до герцогского поместья занял целую вечность. Я сидела в карете напротив родителей и смотрела на темнеющие улицы столицы. В моей сумочке, лежавшей на коленях, умещалось всё моё спасение: клубок тёплой шерсти и пара спиц. Вязание успокаивало меня с детства, но сейчас мать язвительно посмотрела на мои пальцы, непроизвольно совершавшие привычные движения.

— Элария, ради всего святого, оставь эту привычку для своей будущей детской. Это не подобает замужней даме.

Но я ведь ещё не замужняя, — промолчала я, убрав руки.

Бал был таким, какими всегда были балы: море света, гул голосов, переливы музыки и лёгкий запах духов, пота и тревоги, прикрытый ароматом цветов и закусок. Я плыла по этому морю, любезно улыбаясь, кивая знакомым и незнакомым лицам, отвечая на однообразные вопросы. Мои щёки ныли от натянутой улыбки, а душа — от тоски.

Именно в тот момент, когда я подумывала, не притвориться ли мне внезапно заболевшей, чтобы меня отпустили домой, мать схватила меня за локоть с такой силой, что её пальцы впились в мою кожу даже через рукав.

— Он здесь, — прошептала она, и её глаза загорелись азартом охотника, выследившего редкого зверя. — Идём! И улыбайся.

Она потащила меня через зал, ловко лавируя между гостями. И вот мы остановились перед небольшой группой мужчин. Мой отец уже беседовал с седовласым герцогом, но мой взгляд сразу же выхватил другую фигуру.

Он стоял чуть поодаль, держа в руке бокал с шампанским. Высокий, идеально выбритый, с волосами цвета воронова крыла, зачёсанными назад, и глазами холодного серого оттенка. Его черты были поразительно правильными, будто выточенными резцом скульптора. Строгий, безупречно сидящий фрак подчёркивал широкие плечи и узкую талию. Он был красив. Чертовски красив. И так же чертовски холоден.

— Лорд Маркус Вандервуд, — представила мать, и её голос зазвучал особенно сладко. — Позвольте представить вам мою дочь, леди Эларию Брайтон.

Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по мне — с головы до ног, быстрый, оценивающий, без намёка на интерес. Как будто осматривал новую породу лошади на аукционе.

— Леди Элария, — его голос был низким, бархатным и совершенно лишённым тепла. Он слегка склонил голову в формальном поклоне. Я ответила реверансом, чувствуя, как горят мои щёки.

— Мой сын как раз недавно вернулся из поездки по южным провинциям, — вступил в разговор старший герцог. — Наводил порядок в делах. У него, знаете ли, железная хватка.

— Отец преувеличивает, — отозвался Маркус, и на его губах на мгновение появилось что-то вроде улыбки. Она не дошла до глаз. — Просто я не терплю беспорядка и безделья.

Его взгляд снова упал на меня, будто проверяя, нет ли и во мне этих пороков.

— О, Элария просто обожает порядок! — воскликнула моя мать с такой искренностью, что я едва не поперхнулась. — И она такая рукодельница! Вяжет просто божественно.

Лорд Вандервуд поднял одну идеальную бровь.
— Рукоделие — весьма… спокойное занятие для дамы. Полезное для хозяйства.

Это прозвучало как приговор. Как оценка функциональности предмета. «Пригодна для хозяйства. Можно рассмотреть.»

Мне стало душно. Невыносимо душно. Этот человек, эта статуя из мрамора и бархата, будет моим мужем? Я буду делить с ним ложе, рожать его детей, слушать его холодные, лишённые эмоций суждения до конца своих дней?

Он что-то говорил о новых методах ведения сельского хозяйства в своих поместьях. Отец внимал ему с почтительным интересом. Мать сияла. А я смотрела на его красивые, твёрдо сжатые губы и представляла, как они читают нотации прислуге и выносят порицания за неправильно сложенные поленья в камине.

Заиграла нежная мелодия, и отец подтолкнув Маркуса сказал, что нам с ним стоит станцевать вместе.

И вот мы закружились. Его рука на моей талии была безупречно вежливой, холодной и твёрдой, как скульптура из полированного мрамора. Он вёл меня с механической точностью, каждый шаг, каждый поворот выверен до миллиметра. Музыка лилась вокруг, а в наших движениях не было ни капли её жизнерадостной хаотичности.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён куда-то поверх моей головы, будто он изучал узор на потолке или считал канделябры.