Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 3

Дверь захлопнулась с таким глухим стуком, будто это был вход в склеп. Мой склеп. Я прислонилась к прочному дереву, сползла на пол, не в силах держаться на ногах. В ушах всё ещё стоял гул от тех леденящих душу фраз: «практично», «раздавать прислуге», «экономит средства». Его холодный, оценивающий взгляд.

Слёзы хлынули ручьями, горячие и горькие. Я не пыталась их сдержать. Я рыдала, как в детстве, захлёбываясь и всхлипывая, обхватив колени руками. Всё моё тело содрогалось от этих конвульсивных, беззвучных рыданий. Корсет впивался в рёбра, не давая дышать, и от этого паника накатывала с новой силой. Я была птицей, пойманной в сияющую, золотую ловушку, и крылья мои были переломаны.

Мои пальцы, дрожа, нащупали в складках платья твёрдый, знакомый контур. Бабушкин амулет. Я сжала его в ладони, чувствуя, как шероховатая резьба впивается в кожу. Бабушка… Она всегда говорила, что в этом камне живёт маленькая магия. Магия дома. Магия уюта. Всё, чего не было в том ледяном великане в столовой.

— Помоги, — прошептала я, заливаясь слезами. — Пожалуйста, если ты вообще есть… помоги мне! Мне так страшно. Я не могу… я не хочу…

Я не знала, к кому обращаюсь. К богам? К судьбе? К самому амулету? Я просто вцепилась в него, как утопающий в соломинку, истово, отчаянно, изливая в шёпот всю свою боль и ужас, и амулет… согрелся.

Сначала это было едва заметное тепло, но через мгновение он стал почти горячим, живым в моей ладони. Я ахнула и разжала пальцы. Резные символы на тёмном камне светились изнутри мягким, медовым светом.

В воздухе запахло печёным хлебом, сушёными яблоками и чем-то неуловимо домашним, уютным. Свет из амулета вырвался наружу, закружился в центре комнаты, сгустился… и принял форму.

Я вскрикнула и отползла к кровати, уставившись на это видение.

Посреди моей спальни, потирая заспанные глаза, стоял… мальчик? Не выше моих колен. Его взъерошенные волосы цвета пшеничной соломы торчали в разные стороны. На нём была длинная, до пола, рубаха из грубого льна, подпоясанная верёвкой. Лицо было молодым, но с хитрыми морщинками у глаз. Он зевнул во всю свою маленькую пасть, и я увидела острые, как у мышки, зубки.

— Ну и шум же ты подняла, хозяюшка, — проворчал он сипловатым, но совсем не страшным голосом. — Рёвом таким разбудила. Я у себя в углу спал, на старом клубке, славный такой сон видел про горшок с мёдом…

Я не могла вымолвить ни слова. Я просто сидела и тряслась, указывая на него дрожащим пальцем. Он вздохнул, потянулся, косточки его хрустнули.

— Ладно, ладно, не пылись. Я не привидение, хотя многие так думают поначалу. — Он сделал шаг вперёд, и я отпрянула. Он остановился, заложив руки за спину. — Я домовой. Ну, или домовёнок, если тебе так больше нравится. Шмяк меня звать. Твоя бабка, светлая ей память, частенько меня подкармливала вареньем. А ты вот вцепилась в амулет и зовёшь так, будто тебя режут. Ну, я и явился. Чего ревёшь-то?

Его тон был таким простым, таким обыденным, словно появление маленьких мохнатых человечков в спальне было делом привычным. В его словах не было ни капли почтительности, лишь лёгкое раздражение сонного существа, которого потревожили.

— Ты… ты… — я попыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хрип.

— Я Шмяк, уже сказал, — буркнул он. Он обошёл меня по кругу, критически оглядывая моё заплаканное лицо и дорогое платье. — Видать, дело-то серьёзное, раз до меня докричалась. Обычно вас, хозяев, только вкусным пирогом да хорошей уборкой порадовать можно. А тут прям душа болит, аж связываться пришлось. Ну? Чего приуныла? — Он упёрся руками в бока, и его большие, круглые глаза, цвета тёмного мёда, уставились на меня с нетерпеливым любопытством.

И что-то в его нахальном, прямолинейном тоне пробило плотину моей истерики. Слёзы ещё текли по щекам, но паника начала отступать, сменяясь остолбенением и диким, невероятным удивлением.

— Меня… меня хотят выдать замуж, — выдохнула я, сама не веря, что говорю об этом с мифическим существом.

Шмяк скривился.
— Беда-то какая. Обычное дело. И что? Он кто, горбатый? С рогами? Пахнет козлом?

— Нет… он красивый. И богатый. Герцог.

Домовёнок фыркнул так, что его соломенные волосы затрепетали.
— Так это вообще не проблема! Чего ревёшь? Будешь в шелках ходить, объедками с барского стола меня кормить… — он замолчал, увидев новую волну слёз, накатившую на меня. Его брови поползли вверх. — А… нехороший, значит, красавчик?

— Он… он как ледяная статуя! — вырвалось у меня. — Он сказал, что моё вязание… что это практично! Чтобы раздавать прислуге! Он со мной за весь ужин не сказал и двух слов! Он на меня смотрит, как на… как на новый стул в столовой! Я не могу! Я не хочу жить в его идеальном, холодном, бездушном мире! Я лучше умру!

Я снова зарыдала, уже не столько от отчаяния, сколько от ярости и обиды. Шмяк помолчал, почесал за ухом.

— Фу-у-у, — протянул он наконец. — Дело дрянь. Холодный да скупой на слова — Это хуже, чем с рогами. Такой весь дом ледяной слюной заморозит. И кладовку мою. И варенье. Такое варенье не переживёт.

Он подошёл совсем близко и ткнул коротким пальцем в моё колено.
— Так чего ты тут сидишь и плачешь? Бабка твоя не такая была. Ей что в голову взбредёт — сразу делала. Хочешь сбежать — давай, собирайся. Чего ждёшь? Пока этот «красавчик» с метрической книгой за тобой приедет?

Я уставилась на него, на его серьёзное, озабоченное личико. И внезапно дикий, невозможный смех подступил к горлу. Сквозь слёзы, всхлипывая, я рассмеялась. Этот маленький, взъерошенный дух говорил то, о чём я боялась подумать даже самой себе.

— Сбежать? — прошептала я. — Куда? Как?

— А это уж твои проблемы, хозяюшка, — пожал он плечами. — Моё дело — дом охранять. А раз этот дом тебе тюрьмой становится, значит, и охранять тут нечего. Решайся. А я пока… — он облизнулся, — Я пока в кладовку сгоняю. Проведать запасы. Вдруг они уже тоску твою чувствуют и портиться начинают.