Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 4

Тишина в доме была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, звенящей в ушах натянутой струной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя прислушиваться к малейшему шороху с болезненной, обостренной чуткостью. Каждый шаг моих босых ног по полированному паркету отдавался в этой тишине оглушительным эхом, словно по залу суда стучали молотком, вынося мне приговор.

Я шла на цыпочках, вжимаясь в стены, задерживая дыхание, и мне казалось, что стук моего сердца — этот бешеный, панический барабанный бой — слышен в каждой спальне, в каждом закоулке особняка. Он колотился где-то в основании горла, громкий и предательский, готовый выдать меня с головой.

Слез больше не было. Они высохли, оставив на щеках лишь тонкую соленую корочку и легкую стянутость кожи. Внутри же всё сжалось в тугой, холодный и невероятно твердый комок решимости. Он был тяжелым и неподвижным, как булыжник. И сквозь этот внутренний лёд пробивался настойчивый, сипловатый голосок, звучавший в памяти: «Решайся». Эти два простых слова Шмяка перевешивали все увещевания матери, все доводы отца, весь тот горький страх, что сковывал меня всего несколько часов назад.

Я кралась, как настоящая воровка, по знакомым до последней трещинки в штукатурке коридорам. Мой слух, обостренный до предела, улавливал каждый звук, сплетая из них тревожную симфонию ночи: мерное, тяжелое посапывание лакея за дверью в людской; приглушенный скрип кровати в спальне родителей — сердце замирало, и я прилипала к стенам, ожидая, что вот-вот дверь откроется; заунывный, тоскливый вой ветра за стеклами, который казался отражением моей собственной тоски. Каждый шорох заставлял кровь стынуть в жилах.

Моей целью была дальняя гардеробная. Я толкнула массивную дубовую дверь, и на меня пахнуло знакомым, успокаивающим ароматом — камфоры, сушеной лаванды и старого дерева. В слабом свете, пробивавшемся из окна, застыли призраки моей прежней жизни — ряды бальных платьев. Они висели бесформенными тенями, и их шелка, бархат и парча поблескивали тускло, словно крылья ночных бабочек. Они казались мне теперь дорогими, пышными саванами. Я прошла мимо них, не касаясь, к самому дальнему, пыльному углу, где на простом гвоздике висело спасение.

Простое платье. Из грубой, но прочной шерсти цвета мшистого лесного пня, без всяких рюшей, кринолинов и дурацких бантов. Я стянула с себя шелковую ночную сорочку и натянула его. Грубая ткань показалась на удивление мягкой и уютной, она облегала тело, не сковывая, не требуя неестественной осанки. Оно пахло свободой. Затем — крепкие, добротные полусапожки, в которых я иногда гуляла по саду. Пальцы дрожали, плохо слушались, когда я зашнуровывала их, но вот последний узелок был затянут.

Потом — сумочка. Я сняла с вешалки не крошечный бисерный несессер, а прочный холщовый мешок на длинном ремешке, сшитый когда-то для дальних поездок. Мои действия стали быстрыми, точными. Я налила во фляжку воды из кувшина на туалетном столике, завернула в чистую тряпицу краюху черного хлеба и ломоть сыра, припрятанные с вечера. В потайной карман платья пересыпала монеты из фарфоровой копилки — все мои скромные девичьи сбережения. И главное — пряжа.

Я присела на корточки перед низким расписным сундучком — моей сокровищницей. Откинула крышку. Оттуда на меня глянули десятки глаз — ярких, шелковистых, матовых, пушистых. Клубки. Я провела ладонью по ним, и знакомое шершавое тепло мгновенно успокоило дрожь в пальцах. Это была не просто пряжа. Это были краски моей души, нити моих мыслей, моя тихая магия. Я принялась выбирать, сжимая в ладонях самые дорогие сердцу: теплый песочный, цвет спелой пшеницы; небесно-голубой, как ясный майский день; густо-зеленый, пахнущий хвоей и влажной землей; и маленький, но яростно-алый клубок, как капля крови. Они заняли почти всё пространство сумки, вытесняя практичность, но я ни на мгновение не усомнилась в своем выборе.

Последний штрих. Я подняла бабушкин амулет. Камень был холодным. Я надела его на шею, и он упал в ложбинку между ключицами, холодный и твердый, как данное себе обещание. Как обет.

Я замерла на пороге своей комнаты, вжавшись в косяк, всей кожей вслушиваясь в тишину дома. Даже Шмяк, казалось, затаился в своих потаенных уголках, наблюдая и одобряя. Глубокий вдох. Воздух пахнет пылью, лавандой и моим страхом. Я выдохнула и двинулась по темному коридору к черному ходу, ведущему в сад.

Рука на тяжелой железной скобе. Еще один тихий, иступленный вздох. Я потянула. Дверь с противным, пронзительным скрипом, от которого заныли зубы, подалась внутрь. Я вжалась в косяк, сердце прыгнуло в горло и замерло, ожидая, что вот-вот раздастся крик, топот ног, хлопанье дверей… Но ничего. Только ветер, подхвативший этот скрип, усилился, завыл на новый лад, зовя и маня в свою темную, бескрайнюю свободу. И вот я за порогом.

Ночь обрушилась на меня всей своей пронзительной, колючей реальностью. Холодный воздух ударил в лицо, пахнувший остро и ярко — влажной осенней землей, увядшей листвой, дымком из далеких труб и чем-то незнакомым, диким. Я сделала глубокий, жадный, почти болезненный глоток. Он обжег легкие, опьянил, закружил голову. Это был воздух свободы. Я шла по спящему саду, и длинные, корявые тени от голых деревьев ложились на дорожку, словно пытаясь ухватить меня за пятки. Но сердце мое уже не колотилось в панике. Оно пело — дикую, тревожную, но полную безумной надежды песню.

Город спал мертвым сном. Окна были слепы и темны, улицы — пустынны и безжизненны. Я стала тенью, скользящей от одного темного подъезда к другому, прижимаясь к шершавым, холодным стенам домов. Я бежала. Бежала от своего будущего, от давящего блеска зеркальных полов, от ледяного взгляда герцога и от материнских планов, тяжелых, как свинцовые слитки.

Ворота города были распахнуты настежь. В будке у ворот, освещенной тусклым огарком, клевал носом стражник, укутавшись в потертый плащ. Я проскользнула мимо, затаив дыхание, слившись с большой тенью от стены, и замерла.