Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 5

Дорога стала моим единственным домом, моей кожей, моим дыханием. Она жила своей жизнью под подошвами моих стоптанных сапог. То она была твердой и уверенной, вымощенной грубым булыжником, который отбивал каждый шаг, словно торопя меня, отсчитывая время до заката. То после затяжных осенних дождей превращалась в липкую, чавкающую трясину, которая с жадным хлюпаньем засасывала сапоги по щиколотку, заставляя с каждым шагом выдирать их с усилием, от которого дрожали и ныли мышцы бёдер.

Я просто шла. Подставляла лицо пронизывающему ветру, который свистел в ушах и заставлял щёки гореть ледяным румянцем. Подставляла его ласковому, но уже холодному, обманчивому осеннему солнцу, которое светило, но не грело. А потом и первому колючему снежку, который таял на коже, словно слезинки небес, солёные и горькие.

Сумка с пряжей стала моим якорем, моим грузом и моим утешением. Она неумолимо оттягивала плечо, врезаясь грубым ремнем в кожу, оставляя красные, долго не сходившие полосы. Её вес менялся: она становилась легче, когда в какой-нибудь забытой Богом деревушке я покупала у бабушки на краю дороги, у самой околицы, краюху чёрствого ржаного хлеба, кусок сала с прожилками или горсть сушеных, сморщенных яблок, пахнущих дымком. И вновь тяжелела, когда мне удавалось выменять у добрых, любопытных деревенских женщин на вязаные прямо на месте, у них на завалинке, носки или варежки новый, диковинный клубочек шерсти — грубый, колючий, но такой живой и тёплый, или, наоборот, мягкий, как пух, окрашенный в цвета, которых я никогда не видела в столице — в цвет спелой брусники, мха на северных камнях или предрассветного неба.

В этих деревнях, останавливаясь на ночлег в душных, пропахших дымом и кислым молоком избах, я находила своё временное призвание. Дети — вездесущие, с любопытными глазами и пальцами, вечно испачканными в земле, — сразу окружали меня кольцом, видя чуждую их миру городскую барышню. И чтобы развеять их настороженность, а возможно и свою тоску, я садилась на завалинке или у печки, доставала свои клубки и начинала вязать.

Я вязала зверюшек. Маленьких, неуклюжих, но полных особого, рукотворного очарования. Медвежат с пришитыми пуговицами-глазками, зайцев с длинными ушами, птичек с крыльями из пёрышек, подобранных тут же, во дворе. И каждый раз, вкладывая в последний стежок капельку своей тоски по дому, своей надежды на чудо, я чувствовала лёгкое, едва заметное движение в кармане — там лежал бабушкин амулет.

Я раздавала эти игрушки детям. Их глаза загорались восторгом, а на лицах расцветали счастливые улыбки. Но самое странное происходило потом. Матери, с улыбкой наблюдавшие за этим, позже шептались меж собой, заходя ко мне в тёмный угол хаты, куда меня определяли спать.

- Спасибо вам, барышня, — говорили они, смущённо переминаясь. — С младшим что-то случилось. Он ведь у меня плакса был, по ночам всё кричал, спать не мог. А как вашего мишку в кроватку к себе взял — уснул, и хоть бы что! Всю ночь спокойно!

- А моя-то, старшая, всё боялась темноты, в сени одна сходить не могла. А с вашим зайчиком — будто храбрее стала. Теперь сама бегает, и не страшно ей!

Я отмахивалась, списывая всё на совпадение, на силу детского воображения. Но в глубине души что-то ёкало. Потому что я и сама замечала — связанные мною игрушки будто излучали лёгкое, едва уловимое тепло. В них была капля жизни. Капля того уюта и защиты, которых так не хватало мне самой и этим деревенским детям. Это была тихая, скрытая магия, которую дарили мне бабушкин амулет и мои собственные руки, жаждавшие творить не для галочки, а для сердца.

И каждый раз, уходя из деревни, я оглядывалась и видела, как из окна на меня смотрит детское личико, прижимая к стеклу того самого вязаного медвежонка или птичку. И на душе становилось чуть светлее, чуть теплее. Я несла свой уют дальше, вперёд, по бесконечной дороге, ведущей в неизвестность.

Деньги в моем потайном кармане таяли с пугающей, неумолимой скоростью, несмотря на всю мою бережливость. Каждая потраченная монета отзывалась щемящей, животной болью страха под ложечкой. Я считала и пересчитывала их каждую ночь, замирая от ужаса при мысли, что скоро в моём распоряжении останутся лишь нитки и призрачная надежда.

Города и веси, постоялые дворы и чужие лица сливались в одно сплошное, утомительное пятно. «Красный кабан», «Гордый орёл», «Три сосны»… Все они были на одно лицо: пропахшие кислым пивом, луковой похлебкой, потом, влажной собачьей шерстью и чужими бедами. Шумные, душные, полные чужих, колючих, оценивающих взглядов. Мне, выросшей в стерильной, почти больничной чистоте особняка, где воздух всегда был пропитан ароматом воска, лаванды и свежесрезанных цветов, было физически трудно дышать этой густой, тяжёлой, чужой атмосферой.

Я снимала самую дешёвую комнатушку под самой крышей, где в углах вилась вековая паутина, а из щелей в полу тянуло леденящим холодом и пахло пылью, мышами, старым деревом и тоской. Я запиралась на засов, придвигала к двери шаткий, хромой стул — жалкая, ничтожная преграда для любого настоящего злодея. Ночью лежала, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, к каждому шагу на лестнице, к приглушённым, неразборчивым голосам за стеной, которые казались зловещими и полными угроз. В руке, под тонким, пропахшим чужим потом одеялом, я сжимала рукоять маленького ножа для резки бумаги — моего жалкого, ничтожного подобия защиты. Отчаяние подползало в эти ночные часы, холодное, липкое и беспощадное, как туман за заиндевевшим окном.

Но был у меня один якорь, одна отдушина в этом море чужого и враждебного мира. Дети. В деревнях, куда я заходила, чтобы купить еды или спросить дорогу, меня всегда сначала встречали настороженно. Но потом я находила камень или пень на окраине, садилась и доставала свою пряжу и начинала вязать.

***********************************************************************

Следующая история Литмоба “Волшебница в деле!”