Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 6

Иногда, очень редко, мне везло больше. Я находила маленькую, опрятную гостиницу в каком-нибудь тихом, сонном городке. Там были чисто вымытые полы, хоть и жесткие, с колючей соломой вместо перин, кровати, и я могла, наконец, выспаться, не вжимаясь всем телом в стену от страха.

Хозяйки таких мест смотрели на меня с молчаливым, ненавязчивым сочувствием, не задавая лишних вопросов. Но даже там я была чужая. Одинокая девушка в поношенном дорожном платье, без спутников, без цели — всегда объект для пересудов за спиной и любопытных, оценивающих взглядов.

Я научилась опускать глаза, смотреть в тарелку, отвечать односложно «да», «нет», «спасибо» и не задерживаться ни в одном месте дольше, чем на пару ночей. Долгие остановки были роскошью, которую я не могла себе позволить.

Я искала. Вглядывалась в витрины лавок, всматривалась в лица прохожих, вдумчиво изучала маленькие городки, через которые проходила. Я искала отсвет, искру, знак. Место, где смогу выдохнуть. Где воздух не будет давить на грудь. Но везде кипела своя, чужая жизнь, со своими заботами, радостями и горестями, и мне в ней не было ни уголка, ни щели. Отчаяние подкрадывалось в тихие вечера, когда я оставалась одна в холодном номере, и скудная еда казалась безвкусной, и будущее виделось такой же бесконечной, серой, утомительной дорогой в никуда. Я была песчинкой, затерянной в огромном, равнодушном мире.

Именно в такие моменты, когда я готова была сломаться, чаще всего и появлялся он.

Как-то раз я сидела, сгорбившись, на скрипучей кровати в очередной каморке, уставившись в заиндевевшее, грязное оконце. Снаружи метель завывала, заметая все дороги, стирая границы между небом и землей. И мне казалось, что эта метель и в моей душе — холодная, слепая, беспощадная. Слезы подступали к горлу, горькие, соленые, бессильные. Я уже почти готова была сдаться, махнуть на всё рукой и повернуть назад, навстречу своему позору и ледяному будущему…

В спертом воздухе комнаты вдруг запахло сушеными яблоками, корицей и чем-то печеным, с дымком. Знакомый и до боли уютный запах.

— Опять ревешь? — раздался сиплый, ворчливый голос. — И не холодно тебе тут? Дует со всех щелей, будто в старом скворечнике. Экономить вздумала на дровах?

Я вздрогнула, будто меня окатили ледяной водой, и обернулась. На комоде, покрытом слоем пыли, свесив босые ноги и болтая ими в воздухе, сидел Шмяк. Он был в своей длинной, до пола, рубахе из грубого льна и с крайне недовольным выражением на морщинистом, но юном личике. Его соломенные волосы торчали еще больше обычного.

— Шмяк! — выдохнула я, и слезы, которые я сдерживала, хлынули ручьем, горячие и неудержимые. — Я не знаю, что делать. Я никому не нужна. Я иду, иду, а конца этой дороги не видно. Она просто уходит в никуда. Может, они правы? Может, мне стоит вернуться? Принять свою судьбу?

Он фыркнул, спрыгнул с комода с легкостью пушинки и подошел ко мне, с любопытством заглянув в мою почти пустую сумку.

— Возвращаться? К этому ледяному чурбану? Да ты с ума сошла окончательно, хозяюшка. Он тебя за неделю в какой-нибудь фарфоровый подсвечник превратит, расставит по полочкам для порядка и будет пыль с тебя смахивать по графику. — Он ткнул коротким пальцем в мои мокрые щеки. — Видишь, какая ты мокрая, живая. А он воду на дух не переносит, у него всё по расписанию: в семь ровно — умыться, в семь пять — вытереться насухо. Скукотища смертная. Ты бы там с ума сошла через день.

Его простые, грубоватые, нелепые слова странным образом подействовали на меня лучше любой утешительной речи. Я фыркнула сквозь слезы, потом рассмеялась, истерично и горько, и вытерла лицо рукавом грубого платья.

— Но что мне делать? — простонала я. — Деньги кончаются. Я устала. Я замерзаю. Я больше не могу.

— А ты ищешь не там, — заявил он категорично, усаживаясь на корточки перед моим открытым сундучком с пряжей. Он порылся в нем, что-то пробормотал себе под нос и с довольным видом достал небольшой клубочек некрашеной овечьей шерсти, начал его обнюхивать, причмокивая. — Ты ищешь готовое место. Уютное, теплое, с пирогами на столе. А его нет. Его не бывает. Его нужно сделать самой. Построить. Как бабка твоя делала. У нее тоже сначала был просто старый, покосившийся дом с дырявой крышей, в котором мыши концерты давали. А потом… а потом он стал Домом. С большой буквы. Потому что она вдохнула в него себя.

— Сделать? Но как? — растерянно спросила я.

— Как как? — он посмотрел на меня, будто я предлагала надеть корсет на котенка. — Руками. Головой. Сердцем. И этим, — он ткнул теплым, пахнущим овцой клубком мне в колено. — Ты же не просто так тащила эту ораву цветных червяков через полкоролевства. Они же тебе дороги. Они — твоё. Чувствуешь, где тебе тепло? Не телу, а вот тут? — он ткнул себя в грудь. — Говорит тебе что-то место? Вот там и останавливайся. А остальное приложится. Стены подлатать, крышу починить — дело наживное.

Он вдруг насторожился, его большие уши шевельнулись, словно у кошки, улавливая какой-то далекий звук.

— О, пахнет чем-то сдобным внизу. Пойду, посмотрю, не охраняет ли их кто из местных домовых. Безобразие, один пирог совсем без присмотра остался. Не реви тут. Дело делай. Нытьем делу не поможешь.

И он растворился в воздухе, словно его и не было, оставив после себя лишь легкий запах печной золы, сдобы и внезапную, яростную, непонятную надежду, которая вдруг растопила лед в моей груди.

Он появлялся еще несколько раз. То в темном, пропахшем сеном и молоком сарае, где я ночевала с разрешения доброй молочницы, ворча, что коровы мыслят слишком громко и мешают ему сосредоточиться. То на развилке дорог, когда я, измученная и растерянная, уже готова была свернуть не в ту сторону, поддавшись панике.

Он никогда не говорил много. Лишь ворчал, критиковал, отпускал язвительные замечания и давал свои простые, бесхитростные, как ломаный грош, советы, которые, как ни странно, всегда оказывались верными и попадали прямо в цель.