Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 7

Я стояла перед ним, этим молчаливым, тёмным великаном, засыпанным по самый подоконник хлопьями снега, и чувствовала себя последней дурой на свете. Холодный ветер пробирался под подол плаща, заставляя меня ёжиться, а снежинки таяли на разгоряченных щеках, словно слезы, которых я уже не могла пролить.

Что я вообще делаю? Что я могу сделать с этой полуразрушенной громадиной, впавшей в зимнюю спячку? У меня осталась лишь жалкая горстка монет, умение поддерживать бессмысленные светские беседы да корзина с разноцветной пряжей. Я не строитель, не плотник, не трактирщик. Я — беглая невеста, променявшая герцогский титул на призрачную мечту.

Но ноги, закоченевшие от стужи, сами понесли меня обратно в городок, к единственному, судя по вывеске, подобию конторы — лавке старого нотариуса и землемера, совмещённой с почтой и бакалейной торговлей. Колокольчик над дверью прозвенел жалобно и хрипло, словно и он промёрз насквозь и был не в духе.

Внутри пахло сложным коктейлем из пыли, старых книг, дешёвой колбасы и влажной шерсти от мокрых тулупов. За столом, заваленным кипами пожелтевших бумаг, сидел седой как лунь мужчина в поношенном, лоснящемся на локтях сюртуке. Он смотрел на меня поверх очков, заиндевевших от перепада температур, как на диковинную, перелётную птицу, занесенную вьюгой не в тот край.

— Чем могу, барышня? — его голос был хриплым, прокуренным, точно старый пергамент. — Отправление есть или получение?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. Как это вымолвить? «Здравствуйте, я, видите ли, хочу купить тот старый, обледеневший дом у леса, который вот-вот рухнет, сама не знаю зачем»?

— Я… я видела одно здание на окраине, — начала я, чувствуя, как горит лицо. — «Наутилус», кажется. Скажите, оно… продаётся?

Старик медленно, с некоторым усилием отложил гусиное перо, снял очки и тщательно протёр их большим клетчатым платком.

— «Наутилус»? — переспросил он, прищурив свои бледные, выцветшие глаза. — Да оно лет двадцать, не меньше, как стоит пустое. Старый Джонатан, хозяин, ещё до прошлой эпидемии скончался, наследникам в столице дела нет до этой развалюхи. На бумаге — продаётся, конечно. Только кому оно надо-то в таком виде? Времени, сил и денег на него уйдёт, я вам скажу, больше, чем на новый отстроить.

Его слова были полны такого здравого, непоколебимого смысла, что у меня похолодело не только снаружи, но и внутри. Он был прав. Он был чертовски, беспощадно прав. Это было чистейшее безумие.

— А… а кто сейчас отвечает за продажу? — всё же выдохнула я, уже почти готовая развернуться и бежать обратно на улицу, в холод, но прочь от этого разумного, осуждающего взгляда.

— Я всеми делами тут заправляю по доверенности, — вздохнул нотариус, и его дыхание свистело, как зимний ветер в щели. — Но, барышня, вы послушайте старого человека… Не связывайтесь. Место там неудачное, не проходное, на отшибе. Трактир «У Золотого льва» в центре все доходы снимает. А это… чёрная дыра. Деньги на ветер, в прямом смысле слова. Выморозит вас там первой же ночёвкой.

Каждая его фраза была новым гвоздём в крышку моего глупого, нелепого начинания. Но глубоко внутри, в той самой точке, где несколько часов назад ёкнуло сердце, что-то упрямо и настойчиво шевелилось. Что-то тёплое, живое, непоколебимое, как скала. Ощущение дома.

— Я… я всё равно хочу посмотреть документы, — сказала я тихо, но с той самой твёрдостью, что появлялась во мне лишь в самые отчаянные моменты. — И узнать цену.

Нотариус покачал головой, словно жалея непутевого, заблудшего ребёнка, полез в глубь стола, похожего на улей из ящиков и папок, и вытащил оттуда потрёпанную, облезлую папку, с которой поднялось целое облако пыли, заставившее его чихнуть.

— Как пожелаете. Цена смешная, конечно, за такую руину. Стоит копейки. Но и эти копейки, по-моему, деньги на ветер.

Он назвал сумму. Она была не просто смешной. Она была нищенской, почти символической. И всё равно — это были почти все мои оставшиеся деньги. Всё, что у меня было в этом мире. Последний оплот моей шаткой независимости.

В голове пронеслись трезвые, разумные, кричащие мысли. Это безумие. Я останусь без гроша в кармане, без крыши над головой, с грудой битого кирпича, гнилых досок и ледяного ветра, гуляющего по сквозным комнатам. Я умру с голода и холода первой же настоящей метелью.

Но я снова посмотрела на него — на этого старого, уставшего, прагматичного человека, который видел во мне лишь глупую, избалованную городскую дурочку, решившую поиграть в авантюру. И я представила другое лицо. Холодное, идеальное, с глазами цвета зимнего неба. Лицо Маркуса Вандервуда. Он бы никогда не понял. Он бы счёл это верхом идиотизма, вопиющей нерациональностью, пятном на репутации. Он бы сжёг это место дотла, чтобы не портило вид. И это стало последним, решающим аргументом.

— Я покупаю, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и твёрдо, без единой дрожи.

Нотариус поднял на меня глаза, полные искреннего, неподдельного изумления.

— Серьёзно? Прямо вот так, сходу? Барышня, вы хоть понимаете, на что идёте? Зима на носу, а там…

— Понимаю, — перебила я его, резко и коротко. Мне не нужны были его сомнения. Они были слишком созвучны моим собственным, и я боялась, что они меня сломят. — Составьте, пожалуйста, бумаги.

Процедура заняла не больше часа. Я молча отсчитала ему почти все свои монеты. Они легли на заляпанный чернилами стол с тусклым, грустным, окончательным звоном. Он вручил мне толстую, испещрённую печатями и казёнными штампами бумагу и тяжёлый, ржавый, огромный ключ. Он лежал на моей ладони холодным, невесомым и в то же время невероятно тяжёлым грузом, который перевешивал все мои прежние сбережения и всю мою прежнюю жизнь.