Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 8

Прошла неделя. Неделя, которая слилась в одно сплошное, изматывающее до костей, но странно плодотворное действо. Я жила в ритме, заданном скрежетом метлы по грубым половицам, шуршанием мокрой тряпки и настойчивым потрескиванием поленьев в камине.

Мои руки, некогда умевшие лишь нежно вышивать шелком и перебирать клавиши клавесина, покрылись грубыми мозолями и красными ссадинами. Они разучились делать изящные движения, зато научились с силой сжимать топорище, выжимать тяжёлую, насквозь пропитанную водой швабру и счищать со стен целые пласты старой, облезшей краски, под которой проступала добротная, вековая древесина.

«Наутилус» медленно, с неохотным скрипом, но верно просыпался от своей многолетней спячки. Я отыскала во дворе, под плотным сугробом, старую, видавшую виды, но ещё удивительно крепкую лестницу и с риском для жизни добралась до второго этажа, до заколоченных окон.

Сорвав гнилые, рассыпающиеся в руках доски, я впустила в огромный, мрачный зал потоки бледного зимнего света. Он резал глаза, выхватывая из полумрака вихри пыли, кружавшие в воздухе, как встревоженные призраки. Но он же освещал и крепкие, добротные балки перекрытий, и красивую, местами сохранившуюся каменную кладку стен, и остатки былого величия в виде замысловатых резных карнизов, на которые я теперь смотрела с надеждой, а не с ужасом.

Шмяк, к моему удивлению, не оставался в стороне. Он не таскал тяжести и не мыл полы — это, как он с презрением изрёк, было «работой для грубой силы, а не для духа дома». Но он стал моим личным, крайне придирчивым и ворчливым архитектором.

Он указывал коротким пальцем, куда лучше поставить кровать в будущей спальне, чтобы не дуло от щели под окном, в каком углу гостиной самая тёплая, «спокойная энергия» для будущих посиделок, и где под отставшей половицей, по его уверениям, мыши устроили целый склад «награбленного добра» — старых пуговиц, бусин и прочей ерунды, которую стоило бы конфисковать.

Он ворчал, критиковал каждый мой шаг, но его постоянное присутствие и эта странная, невысказанная забота согревали меня изнутри куда сильнее, чем самый жаркий камин.

Вечерами, когда короткий зимний день угасал, уступая место длинной, звёздной ночи, и в огромном, ещё не обжитом зале сгущались синие сумерки, наступало моё время. Время тишины и творения. Это стало моим священным ритуалом, моей медитацией после тяжёлого дня.

Я разводила в камине неяркий, но устойчивый огонь. Пламя отражалось в стёклах ещё не зашторенных окон, рисуя на стенах причудливые, пляшущие тени. Я садилась на голый, холодный пол прямо перед камином, подложив под себя лишь свёрнутое в несколько раз грубое одеяло. Мои руки, уставшие, покрасневшие, с заусенцами и свежими ссадинами, брали спицы и пряжу почти автоматически. И начиналось таинство.

Я не следовала никаким узорам, не думала о форме. Мои пальцы, помнящие движения с детства, работали сами, повинуясь какому-то внутреннему, глубинному ритму. Я вплетала в петли не просто шерстяные нити. Я вплетала в них всё, что накопилось за день: тихую, сдержанную радость от чистой, пахнущей смолой и деревом комнаты; смутную, как утренний туман, надежду на первый скромный, но свой обед за грубо сколоченным столом; горьковатую, щемящую тоску по дому, который я навсегда покинула; и жгучую, стальную решимость построить здесь, на этих развалинах, новый, свой собственный мир.

Первым на свет появился он. Песочный утешитель. Я взяла самый первый, тёплый, как спелая пшеница, клубок — тот самый, с которого началось моё путешествие. Я вязала его медленно, почти интуитивно. Получилось нечто бесформенное, округлое, похожее на мягкий, бархатистый камень или на свернувшегося клубком зверька без определённых черт. Я пришила ему две чёрные, блестящие бусинки-глазки. И когда работа была закончена, я сидела и смотрела на это творение, не понимая его назначения.

Тут из тени вылез Шмяк. Он скептически обошёл лежавшее у моих ног существо.
— Ну и рожа, — буркнул он. — Клубок с глазами. И что с ним делать будешь?
— Не знаю, — честно призналась я.
— Эх, — вздохнул он с преувеличенной скорбью.

Он наклонился и взглянул на моё творение. Бусинки-глазки блеснули не отражённым светом, а каким-то внутренним, тёплым, живым огоньком. Существо шевельнулось, потянулось и издало тихое, глубокое, утробное урчание, похожее на мурлыканье довольного кота. Оно медленно, перекатываясь, подкатилось к самой холодной, продуваемой стене зала, прижалось к ней своим тёплым бочком и замерло.

И я почувствовала это. Не физическое тепло, а нечто иное. Словно стена, которая всего минуту назад была ледяной и враждебной, вздохнула и смягчилась. Угол перестал быть скоплением мрака и страха. Он стал просто углом. Тихим и спокойным.

Так на свет появились другие. После песочного «утешителя» я связала нечто из небесно-голубой пряжи — бесформенное создание с длинными, гибкими, похожими на щупальца лапками. Оно ожило и, словно пушистый, неуклюжий паук, уползло в самый тёмный, неприглядный угол под лестницей. И тень в том углу перестала казаться зловещей и глубокой. Она стала просто тенью, уютной и притягательной.

Третье создание, из зелёной, колючей пряжи, оказалось на удивление бойким и юрким. Оно скакало по полу, как сумасшедший мячик, сшибая на своём пути пыльные комья и мелкий мусор. Шмяк назвал его «уборщиком» и ворчал, что это «прыгающее недоразумение» мешает ему спать, но в его прищуренных глазах я читала одобрение.

Четвёртое, алое, маленькое и обжигающе горячее на ощупь, устроилось прямо в очаге, свернувшись клубком среди углей. Пламя в камине стало гореть ровнее и жарче, словно обретя верного друга.

Мой странный, тихий зверинец рос. Они не ели, не пили, не издавали громких звуков. Они просто существовали, каждый на своём посту, наполняя дом тихой, едва уловимой, но настоящей жизнью. И с их появлением «Наутилус» менялся. Воздух внутри стал не просто тёплым от огня, а по-настоящему домашним. Пахло теперь не только пылью и дымом, но и хвоей, печёным хлебом и чем-то неуловимо сладким, праздничным.