Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 9

Идея, небрежно брошенная Шмяком, упала не на камень моего отчаяния, а в самую благодатную, взрыхлённую страхом и надеждой почву моей души. Она пустила корни мгновенно, проросла сквозь толщу усталости, сомнений и ледяного одиночества и расцвела во мне ярким, жарким, почти болезненным пламенем.

Дом для одиноких душ. Эти слова отозвались во мне таким глубинным, сокровенным эхом, что я не могла понять, как сама до этого не додумалась. Это было так просто, так очевидно и так гениально, что перехватило дыхание.

Я вскочила на ноги так резко, что песочный утешитель, которого я до сих пор сжимала в объятиях, тихо и обиженно запищал, выскальзывая из моих рук.

— Шмяк! — воскликнула я, обращаясь к поленнице, за которой скрывался его силуэт. Голос мой сорвался на самый высокий регистр, полный неподдельного восторга. — Это же… это же совершенно прекрасно!

Сверху донеслось недовольное, сонное ворчание, словно от будильника.

— Ты чего это раскричалась, хозяюшка? Спокойствие. Нечего орать, а то все мои мышиные тропы нарушишь, они и так из-за твоего скребения и метения нервные стали. Идея как идея. Обычная. Место большое, пустует. Люди тоже бывают одинокие, птицы зимующие. Логично и практично.

Но для меня это было не просто логично. Это было откровение. Моё предназначение, вдруг явленное мне ворчливым духом дома. Я увидела всё вокруг в совершенно новом, преображённом свете. Эти огромные, пустые, запылённые комнаты — не скопление хлама и воспоминаний, а будущие спальни для гостей, каждый уголок которых будет хранить истории тех, кто ищет пристанища.

Большой зал с камином — не мрачная, отдаваясь эхом пещера, а общая гостиная, где можно будет делиться историями у живого огня, грея заиндевевшие у огня души. Даже самый тёмный, неприглядный угол под лестницей, где теперь обосновался синий «паук», мог стать уютным читальным закоулком с парой кресел и полкой для книг.

Энтузиазм, внезапный и всепоглощающий, придал мне сил, которых, казалось, уже не оставалось на исходе этого бесконечного дня. Я схватила метелку, стоявшую у двери, и принялась выметать центральный зал с новой, бешеной энергией, сметая пыльные завалы в огромную кучу.

Я уже не просто убирала мусор — я расчищала пространство для будущего. Я представляла, как здесь будут расставлены мягкие диваны и кресла, задрапированные пледами, как в воздухе будет пахнуть чаем, свежей выпечкой и смолистыми дровами, как будет слышен тихий смех и спокойные, неторопливые разговоры.

— Так, так, полегче, вихрь ты этакий, — проворчал Шмяк, спрыгнув с поленницы и ловко уворачиваясь от взметающихся туч пыли. — Мечтать не вредно, это да. Но сначала стены надо бы подлатать, крышу подпереть, а то твоих будущих одиноких душ просто выдует первым же сквозняком прямиком на улицу. И потом, чем ты их кормить-то будешь? Своим вязанием? Или щебетанием о прекрасном? Суровых мужиков похлёбкой да хлебом кормить надо, а не воздушными замками.

Его прагматизм, грубый и нелицеприятный, немного окатил холодной водой мой разгорячённый пыл, но не погасил его окончательно. Он, как всегда, был чёртовски прав. Одного энтузиазма и красивых фантазий мало. Нужен был чёткий, ясный план. Нужны были ресурсы, которых у меня не было.

Вечером, когда за окном совсем стемнело, а я должна была валиться с ног от усталости, я вместо этого уселась за грубый, сколоченный на скорую руку из старых досок стол. Передо мной лежал обломок грифельной доски, найденный в дальнем углу подсобки. Я взяла кусочек мела и начала составлять список. Он рождался легко и страшно, разрастаясь с каждой новой строкой.

Что нужно сделать (чтобы выжить и не опозориться):

• Заделать щели в стенах. Все. И на первом, и на втором этаже и на чердаке.
• Починить или заменить окна. Стекло дорогое. Чем заменить?
• Найти хотя бы минимальную мебель: кровати (сколько?), столы, стулья. Где? Как притащить?
• Привести в порядок кухню. Починить печь. Найти посуду. Много посуды.
• Продумать, чем кормить гостей. Научиться готовить больше трёх блюд (я умею варить яйца, жарить хлеб и делать чай).
• Придумать, как вообще сообщить миру, что мы здесь есть. Вывеска? Слова?

Я смотрела на этот бесконечный, пугающий своей масштабностью список, и мой недавний энтузиазм понемногу начал угасать, сменяясь знакомой, леденящей паникой. Это же невозможно. Абсолютно, категорически невозможно. Одна я с этим никогда не справлюсь. Я не плотник, не стекольщик, не повар и уж тем более не предприниматель. Я — глупая девчонка с корзинкой пряжи.

— Опять загрустила? Списки составляешь? — раздался рядом сиплый голос. Шмяк устроился на краю стола, свесив свои босые ноги и покачивая ими. — Это хорошо. Бабка твоя тоже любила списки. Только она их не на доске писала, а в голове держала. У неё там, в башке, целая канцелярия была.

— Я не справлюсь, — прошептала я, откладывая мел. Голос дрогнул. — Это слишком много. Слишком. У меня нет ни денег, ни сил, ни знаний. Ничего нет.

— А кто сказал, что ты одна? — фыркнул он, словно я сказала нечто само собой разумеющееся. — Дом он живой. Он поможет, если почувствует, что ты не ленивая. И они помогут, — он кивнул на моих вязаных существ, которые тихо копошились в углу. — И я… иногда помогу, если что. Если очень попросишь и пирожком задобришь.

Его слова, как всегда, грубые и ободряющие одновременно, заставили меня выдохнуть и слабо улыбнуться.

— Но с чего начать? — спросила я, в отчаянии водя пальцем по длинному списку. — С чего самого главного? Я даже не знаю.

Шмяк задумался, почесав за засаленным ухом.

— С еды, — изрёк он наконец с видом величайшего эксперта. — Всё всегда начинается с еды. С полного желудка. Голодный гость, злой гость, сварливый и неблагодарный. А одинокая душа и вовсе с голоду скукожится, как червяк на сковороде. Научись сперва накормить себя так, чтобы не тошнило от твоей стряпни. Потом уже и о других думай.