Шерстяные чары и домовой на побегушках

Глава 10

Прошло ещё несколько дней. Дней, наполненных до краев каторжным, изматывающим, но невероятно осмысленным трудом. Каждое утро я просыпалась с рассветом от холода, но уже не от отчаяния, а от чёткого понимания задач на день.

Я научилась замешивать грубую, липкую массу из глины, накопанной в огороде, и соломы, найденной в полуразвалившемся сарае. Я замазывала ею щели в стенах, вдавливая холодную, вязкую субстанцию в трещины пальцами, до боли красными и огрубевшими.

Шмяк наблюдал за этим процессом, сидя на подоконнике и болтая ногами. Он одобрительно кивал, видя моё упорство, но тут же язвительно ворчал.

— Консистенция не та, слишком жидкая. Моя бабка так не месила. У неё была сноровка, а у тебя энтузиазм, с ним далеко не уедешь.

Вечерами, когда силы были на исходе, я бралась за пряжу. Мои пальцы, помнящие движения, вязали почти сами. Так на свет появился новый друг — маленькое, круглое, уютное существо из мягкой бежевой пряжи, с двумя бусинками-глазками и длинными, неуклюжими лапками, похожими на деревянные ложки.

Создание ожило и неуверенно пошевелило конечностями и тут же устроилось у походного котла, принявшись тихонько помешивать воздух своими ложко-лапками. Я назвала его Поварёшкой. Оно не готовило, конечно, но его упорное, сосредоточенное движение у очага наполняло кухню, — вернее, угол зала, отведённый под кухню, — особым, домашним настроением.

Именно Поварёшка вдохновила меня на следующий, пугающий шаг. Если у меня есть такой вот верный, пусть и символический помощник на кухне, значит, пора переходить от простой выживательной похлёбки к чему-то большему. К чему-то по-настоящему домашнему.

В лавке я, краснея до корней волос и чувствуя себя полной дурой, попросила у добродушной продавщицы не только муки и яиц, но и щепотку дрожжей.

— Пироги собираешься печь, милая? — улыбнулась она, и её доброе, иссечённое морщинами лицо расплылось в тёплой улыбке. — Молодец. Хозяйка должна уметь.

— Пытаюсь, — честно ответила я, чувствуя, как горит лицо.

— Ну, с Богом, — сказала она, заворачивая мне драгоценный кулёк. — Первый блин, как говорится, всегда комом. Не пугайся, если что не так выйдет.

Я шла домой, сжимая в одной руке тяжёлую котомку с провизией, а в другой — тот самый маленький, лёгкий, но невероятно драгоценный кулёк с дрожжами. Сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх со сладким предвкушением. Пирог. Простой, деревенский, с капустой пирог. Если он у меня получится… это будет не просто еда. Это будет настоящая победа. Над собой, над обстоятельствами, над холодом и одиночеством.

Весь этот день прошёл в муках творчества и непрерывном ворчании Шмяка. Дрожжи не хотели просыпаться в тёплой воде, и я уже было отчаялась, решив, что они мёртвые. Тесто то получалось слишком крутым и неподатливым, то вдруг растекалось в липкую, непослушную лужу, прилипая к рукам и всему вокруг. Муки я извела гору, половину из которой рассыпала по полу, вызвав очередной стон Шмяка, который сидел на полке, зарывшись носом в лапы, и периодически издавал звуки, полные глубочайшего страдания.

— Опять! — ворчал он. — Опять ты муку по полу развела! Хорошо, хоть мыши будут счастливы. Из тебя пекарь, как из меня балерун.

Поварёшка же старательно «помешивала» воздух рядом со мной, и его молчаливая, непоколебимая поддержка почему-то помогала больше всего.

Но я не сдавалась. Я зажмуривала глаза и вспоминала слова женщины из лавки. Вспоминала вкус пирогов из своего детства — тех, что пекла старая кухарка, тёплых, золотистых, с хрустящей корочкой и ароматом, разносившимся по всему дому. Я вложила в это непослушное тесто всю свою тоску по тому дому, которую я теперь так отчаянно хотела превратить в тепло нового.

И вот, под вечер, пахнущий жареным луком, тмином и чем-то неуловимо сдобным, пирог занял своё место на опрокинутом ящике, служившем мне столом. Он был неказистым, кривобоким, с торчащими в разные стороны кусочками капусты и подгоревшим с одного бока. Но он был моим. Первым. И он пах так божественно, что у меня закружилась голова.

Дрожащей рукой я отломила кусочек. Горячий пар больно обжёг пальцы. Тесто внутри было немного влажноватым, где-то недостаточно пропекшимся. Но на вкус… о, на вкус это был самый лучший, самый желанный пирог на свете.

— Ну что? — раздался скептический голос Шмяка. Он спрыгнул на пол и с видом истинного критика медленно обошёл моё творение. — Выглядит, будто его уже кто-то ел. Съедобно?

— Попробуй, — предложила я, протягивая ему кусочек.

Он фыркнул, сделал вид, что делает мне одолжение, отломил крошечный, с ноготок, кусочек, сунул в рот и сделал вид, что нехотя жуёт.

— Сойдет, — буркнул он, избегая моего взгляда. — Для первого раза. Не отравилась уже хорошо. Теперь хоть не умрёшь с голоду в одиночестве. И гостей твоих, когда понаедут, будет чем встретить. Не богато, но от души.

Гости. Это слово прозвучало неожиданно и громко, как удар колокола в тишине. Я посмотрела на свой скромный, кривобокий пирог. На тёплый, почти уютный зал, где уже не висела паутина и не валялся хлам. На моих вязаных стражей, мирно греющихся у огня — песочного утешителя, синего паука, колючего уборщика и верную Поварёшку. И поняла, что гости — это не какая-то далёкая, абстрактная мечта. Это может случиться совсем скоро. Завтра. Или даже… именно в этот момент в дверь постучали.

Стук был нерешительным, тихим, почти застенчивым, едва слышным сквозь шум ветра и потрескивание поленьев в камине. Я замерла на месте, сжимая в руке тёплый, ароматный кусок пирога. Сердце вдруг провалилось куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, готовое выпрыгнуть. Кто это? Неужели… гость? Самый первый? Прямо сейчас?

Шмяк насторожился мгновенно. Его уши повели себя, как у кошки, уловившей шорох мыши.