Шиш вам, а не моя корона!

Глава 1. Приплыли!

Я любила, лелеяла в себе и одновременно ненавидела это чувство.

Зависть, смешанную с восхищением.

Когда заходишь в родильную палату, а там очередная девчонка лет девятнадцати, с испуганными, но счастливыми глазами, и она сжимает в кулачке крошечную ручку с ноготками как перламутровые ракушки.

И она такая уставшая, мокрая от пота, но улыбается, потому что у неё получилось. Потому что теперь она мать.

А я — нет.

И никогда нет.

— Дышите глубже, Марья Ивановна, сейчас мы вас переложим на каталку.

Голос у меня ровный, профессиональный. За пятнадцать лет в акушерстве я научилась прятать всё, что творится внутри.

Своё пекло. Свою пустоту.

Потому что это только моя проблема.

Санитарка Зина, новая, ещё не привыкшая к моему тону, помогала упаковывать роженицу.

Немолодая, толковая, шустрая для женщины за семьдесят.

Когда палата опустела, я перешла в сестринскую. Опустевшую под вечер, я щёлкнула ролик чайника, да так и осталась стоять у окна.

За стеклом — серый питерский вечер, фонари уже зажглись, и кто-то вёл по лужам ребёнка за руку. Ребёнок прыгал в калошах. Мать смеялась.

— Вы бы пошли домой пораньше завтра, Анна Сергеевна, — сказала Зина, вытирая пол. Чистюля. Глядя, как она моет пол, чувствуя запах антисептика, я странным образом успокаивалась.

И собственная жизнь казалась терпимой.

— В восемь смена заканчивается, а вы всё до десяти возитесь. Вот и устаёте потом. Дома бы отдохнули. ДОма и стены помогают.

— Дома? — переспросила я не оборачиваясь. — В пустую однушку, где меня никто не ждёт? Спасибо.

Зина промолчала. Но я чувствовала её взгляд — тот самый, жалостливый, от которого хотелось выть.

Всё понимающий, молчащий.

— Знаете, Зина Леонидовна, — сказала я, сама не зная зачем, — я бы хотела… чудо. Просто взять и однажды проснуться там, где у меня куча детей. Где я — мать. Многодетная. Чтобы ко мне тянулись эти маленькие тёплые ручки, чтобы я знала, что такое… своя кровь. А не чужие дети, которых я принимаю, укладываю в кювезы, отдаю мамочкам и ухожу в ночь сюда, прячусь в комнате для персонала, чтобы не плакать. Одна.

Зина отжала тряпку. Помолчала. Потом сказала негромко, с каким-то странным прищуром:

— Не все дети в радость. Иной бедокурит, второй дорастёт, возмужает, и давай — мать в психушку, а самому её наследством разжиться.

Говорила она это как-то странно. Будто с ней самой случилось.

Я обернулась, и она, убрав седые волосы в лица, засмеялась совсем по молодому:

— Да не, не со мной было. Но было при мне. Мать такая тоже хотела другую судьбу, бездетную. А рожала исправно. И богатая была безмерно. Мужа любила сильнее всех детей своих, которых от него родила, а он её предавал. Изменял, проявлял холодность души. А она сума сошла после его ранней кончины, душу свою вынула и ему во гроб положила. Да не давала хоронить их много месяцев…

— Нашла по ком плакать! — пожала я плечами и подошла к столику налить чай.

Вспомнила своего бывшего мужа. Тот тоже ходоком был. Прощала сначала, а потом выгнала. К беременной девочке та ему двойню родила, но его и дети не остановили.

Ходок, он ходит не от кого-то. А к кому-то. К кому-то всегда новому.

— Сама своего счастья не понимает! Значит, воспитала дурно сына, надо было лучше воспитывать. И меньше за кобелём бегать!

— А ты бы иначе смогла?

Снова усмешка. Странная эта Зина. Новенькая. Месяц здесь, не больше. И говорит, что скоро уйдёт.

— Хочется думать, что смогла бы.

— А вы тогда монетку киньте в моё ведро, коли так хотите.

— Что?

— В ведро киньте, — повторила она. — С закрытыми глазами. И загадайте: «Не нужна мне своя судьба. Возьму чужую. Ту, кому я смогу помочь». И всё. Всё у вас будет, но обратно не вернуть.

Я усмехнулась. Вот ещё, бабкины сказки. Зина, оказывается, правда странная.

— И кому я, по-вашему, могу помочь? — спросила я, просто чтобы закончить этот разговор. — Я и так помогаю детям приходить на свет.

Зина пожала плечами. Взгляд у неё сделался совсем чужой, не санитарки. Какой-то чужой для любого живого существа.

— А это, Анна Сергеевна, судьба решит. И ваш Бог, тут я не властна. Отвернуться — отвернусь, подглядывать в такой момент не след, чтобы не сбить путь.

Она отвернулась и вышла, оставив ведро с мутной водой у порога.

Я постояла. Посмотрела на ведро.

И — сама не знаю зачем — запустила руку в карман халата. Мелочь всегда есть, расплачиваться в буфете. Нащупала пять рублей.

«Дура ты, Анна. Сорок лет прожила, а туда же — в приметы».

Закрыла глаза., сама не зная зачем.\

Кинула.

Пятёрка шлёпнулась в воду с глухим звуком, и в ту же секунду у меня подкосились ноги, мир перевернулся, и запахло… воском.

Гвоздикой. И ещё — чем-то сладковато-гнилостным, от чего у опытной акушерки холодеет внутри.

Запахом скорой смерти.

Или очень тяжёлых родов.

Я открыла глаза и обнаружила, что полулежу в кресле.

Потолок надо мной был тёмный, дубовый, с вырезанными драконами.

И комната странной, роскошной не по-современному. Душной.

Балдахин у огромной кровати — бордовый бархат с золотым шитьём.

Свечи. Везде свечи, целый лес воска.

И я полулежу на чём-то жёстком, на кресле у камина, которое пахнет лавандой и… мужским потом. Чужим потом.

И первая мысль была не «где я?».

Первая мысль была — «у меня нет халата».

Вторая — «боже, какое тяжёлое платье, оно меня душит».

А третья уже не успела оформиться, потому что дверь с грохотом распахнулась, вбежали какие-то полубезумные девицы в средневековых платьях и доложили, что король желает навестить меня.

— Его величество пришёл подарить любовь и ласку.

Одна была особенно дерзка. Молодая, с декольте таким, что стыдно в коридор выйти.

Но отчитать я её не успела.

Все присели в поклонах, и на пороге моей спальни, отчего-то я знала, что это она, и я здесь довольно долго, возник мужчина.