Шиза: три в одной

9. Одинокие кельи (Ад)

Картина неизменно монохромна –

Коричневая, скорбная гризайль.

И тени в похоронных балахонах

Не поднимают тёмные глаза.

Здесь говорят не часто и не громко,

Ни встречам, ни друзьям никто не рад.

Но всё же Лимб[1] – ведь это только кромка,

Ведь самый первый круг – ещё не Ад?

Партсобрание затягивалось, по подсчётам Геса, шло оно примерно, полтора земных года, а может и за два перевалило. Точнее, когда он попал сюда, собрание уже было в разгаре, и сколько времени оно длилось на самом деле, было неизвестно. Гес периодически заглядывал в окно без стёкол, отыскивал среди партийцев своего отца. Он сразу узнал его, только никак не мог вспомнить отцовское имя. Тот выглядел теперь совсем юным и старательно конспектировал десятый том сочинений В. И. Ленина. «Странно, – думал про себя Гес, – отец теперь моложе меня, сидит тут безвылазно, совсем рядом, а встретиться мы никак не можем, почему-то…» На собрании решался вопрос первостепенной важности: что первично: материя или сознание. Партячейка раскололась на два непримиримых лагеря. Поэтому в ближайшие годы ожидать завершения столь архиважного диспута и в голову никому не приходило.

Можно целый век стоять здесь бесцельно, всё равно никакого толку. Коммунисты погрязли в демагогии и никогда не придут к единому решению. Гес вздохнул и побрёл по бесцветной и безрадостной каменистой пустоши. К удивлению, он встретил здесь много знакомых, особенно из тех, кого знал только по графическим портретам в советских учебниках истории и литературы. Здесь, в принципе, было даже неплохо, хотя и не так чтобы уж очень хорошо, точнее – никак. Вот это самое «никак» и было настоящей пыткой для пленников томительной бессрочной ссылки. Ни-как… в ве-ках…

Да, нужно отметить, что аборигены не испытывали боли, болезненных приёмов здешние смотрители по отношению к подопечным не применяли. В отличие от других уступов, откуда доносились неумолкающие стоны и крики, что отражались далёким эхом в горах и поистине были душераздирающими. Лучше не слушать и скорее отойти подальше от края чудовищного многоступенчатого яра.

Бесконечно длилось здесь серое монохромное существование без солнца, бурь, печалей и радостей, вообще без эмоций. Но это было, конечно, несравнимо лучше, чем корчиться в Огненном поясе, обрастая новой кожей, когда с тебя её тут же беспрестанно сдирают безжалостные бесы. Или пить-пить-пить до той немыслимой степени, пока надуется, до предела истончится и, наконец, лопнет тонкая оболочка. Но всё равно не напиться, продолжая испытывать дикую жажду. Гес видел однажды этот ужас, когда его вели сюда, в Лимб. Но так как острых эмоций по этому поводу он уже испытать не мог, то ему было слегка неприятно. Лучше не вспоминать об этом.

У подножия Горной гряды располагалось местечко под названием Скорбные Ясли. Это было поле, выгнутое, словно большое блюдо, между горами. Здесь обитали души младенцев. Маленьким жителям поляны на вид было от трёх до пяти лет. Многие из них спали, умостившись под валунами или на них. Ребятню можно было бы принять за младшую группу детского сада на прогулке, если бы не одно существенное отличие здешних детей от обычных, земных. Все они были печальны, словно погружены в дрёму, а если даже пытались играть, перебирая мелкие камушки, то делали это, не издавая ни единого звука (вот где осуществилась мечта всех без исключения воспитателей и педагогов).

Гес знал, что там, далеко, за Горной грядой, в Ветрянном Поясе, и вовсе нет ни земли, ни даже камней. Вечный ураган мчит по кругу, неся легкие души и не давая им ни секунды покоя. Такое наказание терпят легкомысленные любовники, которые не знали порядка и предела в своих плотских утехах. Вот и теперь после смерти не знают они успокоения.

Иногда Гес даже завидовал им, глазея издали, как несутся и кувыркаются жертвы сладострастия, норовя схватить друг друга. Некоторые из них, сцепившись парами или группами, пытались заняться любовными утехами прямо в воздухе. Но вечный ветер неизменно нарушал их распутные планы и, оторвав друг от друга, гнал по кругу, по опостылевшей за тысячи лет орбите с невероятной скоростью. Распутники стонали, рыдали и корчились от неудовлетворённой похоти [N1] и, вероятно, испытывали настоящие страдания, в которых виноваты были только сами.

Послушав завывание Вечного ветра, что трепал и разделял обречённых любовников, Гес кинул на них прощальный взгляд и отправился привычным маршрутом. Его путь проходил через одно из самых интересных мест их окраины, что звалось Одинокие кельи, если такое прилагательное, как «интересный» вообще может быть применимо к этим землям.

Жители Лимба не имели своих домов. По большей части они не были привязаны к какому-то одному месту, чувствуя себя бесприютными скитальцами. Но в районе Одинокие кельи образы жилищ символизировали серые арки разных размеров. В этих условных комнатах без окон и дверей встречались прелюбопытные жильцы.

Под одной из многочисленных арок сидели сразу два обитателя, скованные между собой неразрывными цепями. Были они совсем разными, а почему их соединили, знали только Высшие Сферы.

Первый, высокий и суровый на вид – Гражданин Майк, − чаще хранил скорбное многозначительное молчание. Его крупная фигура заметно возвышалась над пришитым к нему беспокойным собратом по несчастью. Пребывая в невыразимой тоске, он словно пытался смириться с этим своим «продолжением» и не мог.

Второй же, с копной всклокоченных серых куделей – баламут и охальник, − был мучим неистребимым хроническим похмельем. Он бесконечно бормотал рифмованный бред, то приставал ко всем и клянчил хоть каплю на опохмел, вечно жаловался и плакал, а то впадал в застылое забытьё. В такие моменты, пользуясь тем, что визави отключился, Гражданин Майк пытался говорить как можно тише, хотя это ему никак не удавалось, трубный сочный голос его слышен было далеко. Гигант спрашивал у каждого проходящего мимо, нет ли у того пистолета или хотя бы пусть (чёрт с ним!) маленького пистолетика. Но тут из дремоты возвращался в сознание его мучитель и заводил заново свою заезженную пластинку из жалоб и похмельного бреда. Большому брату оставалось лишь скептически поглядывать на того свысока с плохо скрываемой брезгливостью.